Чичев Юрий Иванович

Камень и осколок. Поэма

На запасных путях – банкет,

Обед прощальный, то бишь.

В домах у вдов такого нет –

Колдуй, не приготовишь.

Ножи секут капустный ком,

Как бабочки, порхают.

Мальчишка с русым хохолком

За Гансом наблюдает.

Журчит, мурлыкает в ладонь

Гармоника губная.

А Гансу кухонный огонь

Камин напоминает:

Как в фатерланде он давно

Поленья жёг в камине,

И пил он рейнское вино

И водку пил на тмине…

Потом повесил автомат

На жилистую шею.

Потом притопал в Сталинград

И вмёрз с дерьмом в траншею.

Потом он брел через Москву,

Глаза в брусчатку пряча…

Потом грызя свою тоску,

Задумываться начал…

И вот пришел тот самый час,

Еще чуть-чуть осталось,

Когда колеса застучат:

«Нах хауз, Ганс, нах хауз…»

И Ганс, за много лет впервой,

Почуя вкус надежды,

Трясёт в такт песни головой,

К борщу капусту режет.

Стоят вдоль насыпи столы,

Гудит веселья хаос.

Кипят походные котлы:

«Нах хауз, Ганс, нах хауз!..»

И сердцу хочется добра.

И, увидав мальчишку,

Ганс извлекает из ведра

Большую кочерыжку.

Встряхнув в ладони сладкий груз

И дёрнув чёлкой рыжей,

Он крикнул: «Битте! Кушаль, рус!»

И бросил кочерыжку…

Ванюшка вырос без отца.

Январь сорок второго.

Роддом.

- Веселого мальца

Бог дал тебе, Петрова!

– Сказала няня, принеся

Басистого младенца.

– Не плачь. Ведь жизнь еще не вся. -

 Куда ж мне с ними деться?!

Ведь он седьмой.

А мой-то, мой

Ушел сам, добровольно…

- Ты, мил-подруга, тут не вой

И так кричат довольно.

Всех бабьих слёз не оботрёшь.

А парня как же назовёшь?

Малец-то без изъяна!

- Пусть в честь отца – Иваном…

Он вырос в бедности войны

И голода знал страхи.

С братьёв донашивал штаны,

Донашивал рубахи…

Случалось, и не раз, хлебать

Такую затируху,

Что нынче даже вслух назвать

– Не то, чтоб съесть, – нет духу.

Едва сумел сойти с крыльца

Ступенькою крутою,

А знал уже, что без отца

Растёт он сиротою.

Иван однажды мать спросил:

– А папка где наш, мама?

 – Погиб…

– Неправда!

– Правда, сын.

Не верил.

Ждал упрямо.

Встречать ходил все поезда.

Мёрз, стоя у откоса.

Стучало сердце: «Да, да, да…»

«Нет, нет» – в ответ колёса…

А если окликал «Сынок!»

Его солдат проезжий,

К нему кидался со всех ног

С отчаянной надеждой.

И снова мчались поезда,

И снова у откоса

Стучало сердце: «Да-да-да»

И «Нет-нет-нет» – колеса…

И получил на свой вопрос

Иван ответ суровый.

Друг батькин фронтовой привёз

Известие Петровым.

Все рассказал он про отца,

Табак на кухне тратя,

Как был до самого конца

С Петровым в медсанбате,

Как тот стонал:

–Не выжить мне!.. –

И прошептал, слабея:

- С-под сердца вот,

Свези семье,

Даю наказ тебе я…

И вынул из тряпицы гость

Кривой кусок металл,

Вложил его

Ванюшке в горсть,

И горсть горячей стала…

Он рос.

И мысль росла одна.

И в ней он укреплялся:

Все беды принесла война,

Фашисты, фрицы-гансы…

А гансы возводили цех,

Ходили без конвоя,

И долетал их резкий смех

До нашего героя.

И с перетянутой струной

Растущей в тайне мести

Бывал он, как глухонемой,

И цепенел на месте.

На первый ряд садился он

В кинотеатре душном,

Сжимая в кулачке патрон

– Любимую игрушку.

И если погибал герой

Военного сюжета,

Рождался у Ивана свой

Сюжет в ответ на это.

И в нем, конечно, был он сам

Отчаянным героем,

И пулемет его «чесал»

Фашистов строй за строем…

А после пленных видел строй,

Совсем не страшных гансов,

Сжимал патрон в кармане свой

И сам в комок сжимался.

Шагал в колонне пленных Ганс,

Худющий – глянуть тошно.

И мать Ивана как-то раз

Дала ему картошки.

И бабы с русской простотой,

Презрев войны разлуки,

Совали что-то им порой

В протянутые руки.

И в детской раненой душе

Мешалось все, болело.

Не знал он, как свершит уже

Обдуманное дело.

И сон, один и тот же сон

Преследовал Ивана:

Ганс, до зубов вооружен,

Палит в него с экрана.

И защищаясь от свинца

Единственным патроном,

Он звал, безгласно звал отца,

Будил полдома стоном.

И наступил тот самый час.

Гудит веселья хаос.

Колёса скоро застучат:

«Нах хауз, Ганс, нах хаус!»

И вот в приливе добрых чувств

Увидел он мальчишку

И крикнул: – Битте! Кушаль, рус! –

И бросил кочерыжку.

Упал у грязных ног босых

Презент гранёный Ганса.

Иван нагнулся.

Мир затих,

Когда он поднимался.

И Ганса детский взгляд ожёг.

Он растерялся, замер.

Мелькнуло что-то,

И в висок

Его ударил камень.

Иван не бросился в бега:

Поддал капустный откуп

Босой ногой и зашагал

Отцовскою походкой.

А Ганс прижал ладонь к виску.

И боль стучала тонко.

И вдруг он ощутил тоску,

Припомнив взгляд ребёнка.

И вдруг он ощутил вину,

Пришедшую мгновенно,

И стыд, молчавший всю войну,

И совесть, что нетленна,

Пока не умер человек

В тебе, каким бы страхам

Режим какой бы ни подверг

Тебя за хлеб и сахар…

Тянул на запад паровоз,

Тревожа ночь гудками.

Домой, на Рейн он Ганса вёз,

А Ганс домой вёз камень.

Тот самый камень, что с виска

Содрал до крови кожу,

Тот самый камень, что слегка

Царапнул душу тоже.

Впервые крепко спал Иван,

Дом стоном не тревожа.

И без войны киноэкран

Впервые снился тоже…

Живёт в одном из городов

Семейством дружным очень

Иван Иванович Петров,

Потомственный рабочий.

Сам пятый – не мала семья

По нынешним-то меркам.

И в том семействе есть своя

Для памяти поверка. К

огда весна приблизит ход

К победному салюту,

Когда вдова слезу прольёт

В молчания минуту,

Выносят внуки на балкон

Портрет Ивана-деда,

Чтоб видел он, чтоб слышал он,

Как вновь трубит Победа!

И в День Победы каждый год

Из недр сервантных полок,

Всегда волнуясь, достает

Иван стальной осколок.

И вновь горит его ладонь.

Несёт, как эстафету,

Сын вечной памяти огонь

К отцовскому портрету.

И рюмку, полную вина,

Перед портретом ставит.

Все это Память.

И она Душой Ивана правит.

Мы все поранены войной.

Боль-память здесь, у сердца.

Нас излечить от боли той

Нет у науки средства.

Война – трагедия для нас.

Но предстоит извлечь нам

Ее из памяти не раз,

А память наша вечна!

Она не камень, а родник,

Как взгляд дитя прозрачный.

И кто к нему хоть раз приник,

Тот человек не зряшный.

Она не камень, а набат,

Извечная тревога,

С которой женщины глядят

Солдатам вслед с порога.

Она не камень, а звезда,

Что с сердцем по соседству,

Она горит во мне всегда,

Мое второе сердце. О

на не камень, а броня,

И мужества кристаллы

В ней пламя вечного огня

С людской слезой спаяло…

Стоит на Рейне крепкий дом.

Его построил Йоган.

Семья живет, конечно, в нём

В немецком нраве строгом.

Средь хрусталя хранят в дому

Простой булыжный камень.

Не позволяют никому

Тот камень брать руками.

И только старый Ганс порой

К виску его приложит

И слышит бомб протяжный вой,

И дрожь бежит по коже.

И видит детские глаза,

Прислушиваясь к звукам.

Он этот камень приказал

И детям чтить, и внукам.

 

1982; 1984

 
Электронная почта: chichev_ui@mail.ru Разработка сайта «Бригантина»

© Юрий Чичев 2009