Чичев Юрий Иванович

Юрий Чичев. Женькина война. Часть V. Горе-беда

Письмо на войну  

Ребятишки Голубевы сидели за столом при свете керосиновой лампы. Леночка занималась уроками. Зина слушала, как Женька лихо читает какую-то книгу, смешно путая ударения. А читал он «Сида» Корнеля! Но как читал!  

До глубú сердцá порáжен

Смертельнóю стрéлой, нежданной и лýкавой…

Дальше Женька читает про себя, но Зина смеётся:  

- Лукавой! Горе ты луковое! Лукáвой! Ты хоть понимаешь, что читаешь?  

- Всё, - не отрываясь от чтения, отвечает Женька.  

- Тогда дуй дальше. Только вслух.  

«Я медлю´, недвúжим и смутён

Дух невластный снести удар…»  

Медлю´… - Зина опять засмеялась. Читаешь, как из пулемёта строчишь, а ничего не поймёшь. Ясно?  

- Зина, он же еще маленький. В школу пойдет осенью, научится.  

- А что ему в школе делать? Вон как шпарит.  

Женька перестал шевелить губами, ответил:  

- Я писать еще плохо умею. А мне надо.  

Сёстры переглянулись и залились смехом.  

- А ты ударение правильно поставил? – хохоча, спросила Зина. – писáть или пúсать? Видишь, всё надо знать.  

- Значит, надо учиться, - добавила Лена, вытирая глаза ладонями. -

А где ты книжку эту раздобыл?  

- На чердаке. Их там целая куча.  

- Целáя кучá. - Девочки опять захохотали. - Ну, давай уж, еще почитай. Шла беда по улице, вернее, девочка-почтальон шла в подшитых валенках. А беда у неё в сумке лежала. «Хруп-хруп, - это сейчас такой голос у беды - Хруп-хруп…» Улица заметила беду и враз притихла, спряталась в снег – вдруг обойдёт. Нет, не обошла.  

Прошла вдоль переулка. Свернула к дальнему дому, скрылась за углом. И закричала, забилась подбитой птицей в доме женщина. И такой голос есть у беды. А из домов спешили на крик соседки, утешать… Кого из них придется утешать завтра?…  

А однажды затопали валенки почтальонши по крыльцу Голубевых. Потюкала она кулачком в дверь – глухо отозвался за нею крюк.  

Залаяла Делька. Дверь открыл Яков. Испугался, спросил, тряся забинтованной рукой:  

- Повестка? Мне?  

- Извещение. Голубевым, - девочка торопливо сунула Якову конверт и затопала прочь. Рада, наверное, была, что не самой вручила…  

У калитки догнал ее крик Глафиры…

* * *

Смыкнул паром, закричал заводской гудок, потребовал людей на смену.  

В сером зимнем дне ни дымка над холодными домами…  

Но катился над крышами заводской зов: одна смена отработала, другая нужна…  

Не изменился голос гудка, а жизнь поменялась. И не мужчины спешат заступить на смену, а женщины – серые их фигуры медленно перемещаются по улице и переулку к проходной завода. И никто не провожает их. Один Андрей Козлов, бывший фронтовик, а теперь инвалид, выхрамывает среди них… И снова пусто на Пролетарской; некогда ей шуметь да паром озоровать: одни на войне, другие в тяжком труде.  

Да нет, вон кому-то и война, и горе общее не помеха: веселятся, рады малому счастью. Подфартило, видно. Это у Якова гуляют. По первым сумеркам разбежался звон гармошки. Что ж, это не запрещено. Светом баловаться нельзя. А это можно.  

У Якова в комнате малец с гармонью, с отцовской, по всему видать, - едва с нею управляется. А Яков с местной спекулянткой Серафимой гуляет.  

- Во, гляди! – Яков отвернул правый рукав. – Посклизнулся – и всё. Двух пальцев недосчитался. Разве ж я теперь боец?  

- Поскользнулся? – Серафима пьяно прицелилась в него пальцем. – А говорят…  

- Кто говорит, тому голову сыму. Оставшимися тремя, - он погрозил рукой. – Сила-то еще есть. И на всяких гордых, – он ткнул повязкой в перегородку, - ее останется.  

Парнишка заиграл. Серафима запела пронзительно, как могут петь только пьяные, щелью растягивая рот и надсаживая горло:  

-Что ты грустен, мой миленький мальчик?

Если хочешь, врача позову?

- Мама, мама, мне врач не поможет,

Я влюбился в девчонку одну…

Серафима захихикала. Затолкала в бок Якова:  

- А может, и не в девчонку? Может, у ней детей цельный подол и муж погиб геройски? А хочешь, позову?  

Серафима поднялась, сунула в рот на ходу какую-то закуску, взяла со стола полный лафитник, кинула на хлеб кусок сала и ушла с приманкой.  

Сумерки. Глафира лежала в постели. Женьку она забрала к себе, чтобы не мерз. За перегородкой приглушенно пиликала гармошка, слышалось невнятное симкино пение.  

- Я папе хочу письмо на фронт написать. Вот что, – сказал Женька.  

Мать молча заплакала, промокая слезы простынею.  

- Нету папки у нас, сынок. Нету больше…  

- Неправда. Есть. Он в танке воюет. Он ждать велел.  

- Некого ждать…  

- Я письмо напишу. Научи меня, мама.  

- Осенью в школу пойдешь, будешь учиться.  

- Мне сейчас надо. Папка почему ведь не возвращается? Ты ему не пишешь. А я как напишу, он сразу приедет. Вот что.  

- Вот что…- мать улыбнулась сквозь слёзы. - Мы вместе напишем, Женечка. Вместе…  

Пьяная, масляная, жующая, без стука в дверь всунулась Серафима.  

Спросила в темноту:  

- Есть тут кто живой?  

- Что тебе, Симка? – не вставая, ответила Глаша.

- Девки-то твои где?  

- В школе, в третьей смене… -

А ты чего разлеглась?  

- Больна я.  

- Больна. Жрать нечего, вот и больна. Ведь нечего? Жить не умеешь.  

- Как ты жить, учиться не надо.  

- Раз не надо, так спробуй. Может и получится. Вставай-ка! Зайдём к Яшке. Всё развеешься. Сколько ж можно. Да и закусишь чем ни чем.  

- Уйди, Богом прошу.  

- Бог-то Богом. Только вот что я тебе скажу, - Симка била по самому больному. – Если тебе не надо, так не бери. Помирай гордой. Но детям ты мать или нет? Работать когда еще сможешь? Так всех и перехоронишь. Кого следующего-то? Этого что ли? – и она кивнула на Женьку.  

- Господи! – Глафиру как вскинуло на койке. – Ты чего несешь? Разве я против детей?  

- Вот на-ка за них и выпей.  

Глаша взяла лафитник слабыми руками, впила, охнула, а Симка сунула ей хлеб с салом.  

Мать отдала закуску сыну:  

- Кушай, сынок, кушай. Я скоро…

Веселье у Якова продолжалось. Глаша с непривычки захмелела, несмело пыталась подтягивать Серафиме: «Не видала она, как я в церкви стоял… прислонившись к стене, безутешно рыдал… Звуки вальса неслись, веселился весь дом… Я в каморку свою пробирался тайком…»  

Яков хряпнул спирту – «хорош заводской – советский» - кинул тремя пальцами капусту вслед за пойлом, прижался к Глаше:  

- Я всё могу. И спирту достать с заводу, и каустику для мыла. С того и живём. И ты жить будешь. Ежели не возражаешь. А ежели… то конечно…  

- Ты не мели впустую-то. Симка разлила по стопкам спирт. – Ты семью уважь.  

- Детям, детям, Яков Дмитриевич. Мне – ничего. Я…  

Симка не дала ей договорить, подсунула стопку. Выпили все трое. Симка ткнула Якова кулаком в бок за спиной Глаши. Гармонист глотал хлеб с салом, забыв про свои обязанности.  

- А я хоть счас… Пойдем, Глаша, я уделю…

Глафира встала и, не соображая, куда ее ведут, ушла за Яковом. Серафима запела вновь, как заблажила. Гармонист, спохватившись, рванул меха…

По темному переулку спешили из школы девочки Голубевы.  

- У дяди Яши опять поют, - сказал Лена, когда они входили в калитку.  

- Допоются… - Зина застучала ногами, стряхивая снег на крыльце.  

Тревожная нота, казалось, прозвучала в черном воздухе. Пустая собачья будка с лазом, заметенным снегом – сбежала куда-то оголодавшая Делька – усилила эту ноту. Зина заторопилась в дом…  

- Мама, мама! – испуганно позвали девочки в темноте. Зина зажгла керосиновую лампу. Женька крепко спал, один на материнской постели…  

…Зинаида ногой открыла дверь к Якову и птицей нависла в проёме:  

- Где мать?!  

Вякнула гармошка. Симка допела без неё. Потом только ответила:  

- За пропитанием пошла. Для вас, сиротинушек, - не выдержала. Хохотнула сально. - Больно только долго они там с Яшкой сало режут да картошку мерят.  

Метнулась Зинаида из дверей. Выскочила на крыльцо. Метнулась обратно, вбежала в комнату, упала на диван, закрыла лицо ладонями. А Леночка одетая, ничего не понимая, сидела за столом…  

…Тихо вошла растрепанная Глафира. Поставила у печки ведро с картошкой. Положила на стол шматок сала в тряпке. Тупо посмотрела на него, присев на табуретку. Сказала:  

- Вот, дети, кушать принесла… - и закаталось головой по столешнице.

* * *  

Зима сменялась весной, наступало лето – вершился извечный круг природы, но годы военные в воспоминаниях - как одна нескончаемая студено-серая голодная зима. И мучительное ожидание весны. В один из таких дней отправлял Яков Серафиму и Глафиру в «экспедицию». С «товаром». «Товар» - наколотую на блестящие в изломах куски каустическую соду – он заворачивал в тряпки и упаковывал в чемоданы. Потом вынес по одному из сарая, погрузил в сани.  

Пока грузил, «инструктировала»:

- Ты, Глаха, если что, отказывайся. Знать не знаю, чей товар. Еду, мол, к сестрам, за продуктами по голодному времени. Для детей. Муж на фронте погиб геройски…  

Женщины сели в сани, Яков дёрнул вожжи, тронулись. Свернули со двора в переулок. Он шагал рядом и продолжал «инструктаж»:  

- В Моршанске сразу не рыпайтесь. Осмотритесь. Сёстры пусть на базар сходят, поспрошают, что почём. А ценой ты, Симка, заведуй. Глашка не смогёт. Долго там не загорайте. Обратно берите баранину, тушки три, польты можно кожаные…  

Серафима сидела деловито, «профессионально». Глаша держалась неуверенно, жалко…. Сани уплывали в снежную пелену, увозили женщин в неизвестное.

Женька прочитал дальше, правильно. Почти без ошибок: «

Я предан внутренней войне;

Любовь моя и честь в борьбе непримиримой:

Вступиться за отца, отречься от любимой!

Тот к мужеству зовет, та руку держит мне.

Но чтоб я ни избрал – сменить любовь на горé,

Иль (тут Женька опять сбился) прозя´бать в позорé, -

И там, и здесь терзаньям нет конца».  

- Вот что, - сказала Зина, отбирая книгу. – Дай-ка сюда. Рано тебе еще такое читать. Спать будешь плохо.  

- Отдай! – заорал Женька. – Это я нашёл! Моя книга!.. Я уже большой!  

И вдруг в наружную дверь застучали с крыльца… Дети замерли.  

- Ты большой, да? Вот пойди и открой.  

Женька сжался на стуле, глазёнки его округлились:  

- Не пойду. Я маленький.  

- Тогда сиди и «прозя´бай в позорé». Сказки читай. – Зинаида вышла в сени. – Кто там?  

- Это я, Зинуша, Андрей Козлов. По делу я.  

Зина загремела крюком. В сени вошёл дядя Андрей, за ним – двое военных.  

Проводи нас в комнату, - попросил Козлов.  

От гостей в комнате сразу стало тесно. Военные оказались молодыми (совсем мальчишки) офицерами.  

- Вот, - сказал Козлов. – Принимайте постояльцев на три дня, хозяева. А мать где?  

- Мама в Моршанск уехала калстиком спикулировать, - выдал Женька, сконфузив всех ответом.  

- Всё дезертир трёхпалый, - Зина зло крутанула головой. -

Ладно, об этом разговор особый. А сейчас займись гостями.  

- У нас спать – один диван.  

- А я на полу люблю! – лейтенантик снял шапку и пригладил темные волосы…  

… В печке полыхают дрова, высвечивая через поддувало прибитый к полу лист жести. Офицерский паёк расставлен на столе, разделён на всех… Да уж мало что от него осталось. Почти допита мужчинами бутылка водки. Дядя Андрей потягивает самокрутку. Лейтенанты не курят. Позволили только себе расстегнуть воротники и не надевать портупеи. Зина все посматривает на любителя спать на полу. А он, разомлевший от тепла, еды и питья, откинув голову, перебирает струны гитары. Но нет в нем ни хмельной удали, ни озорства – одна усталость. Его товарищ пододвинул Женьке банку тушенки:  

- Давай, Евгений, рубай до конца.  

Гитарист запел на мотив песни «Раскинулось море широко»:  

«Я видел его близ Одессы родной,  

Когда в бой пошла наша рота:  

Он шёл впереди с автоматом в руках.  

Моряк черноморского флота.  

Он шёл впереди и пример всем давал.  

Он был уроженец Ордынки.  

А ветер играл за широкой спиной  

И в лентах его бескозырки…  

Я видел его после боя в селе  

В одной чистой, беленькой хате.  

Лежал он на белом хирургском столе  

В военном защитном бушлате.  

Двенадцать ранений хирург насчитал,  

Две пули засели глубоко.  

А бедный моряк всё в бреду напевал:  

«Раскинулось море широко…»  

Он пел, а Женька запоминал. На всю жизнь. Зинаида уставилась на певца влюблёнными глазами. Андрей Козлов дымил и все поглядывал – то на лейтенанта, то на Зинаиду; потом посмотрел на нее повнимательней и только теперь заметил в ней то, что сразу разглядел гитарист: не девочка была перед ним, но девушка! Худенькая девушка военной поры, в которой вот-вот, дай только солнышка весеннего, пробудится женщина…  

- Да… А ты, Зинка, того… Глаза-то не пяль. Сглазишь ещё лейтенанта.… Ух, ты, чёрт…- всё это он проговорил негромко. Зина не слышала. Она все смотрела и слушала песню.  

«…Двенадцать ранений хирург насчитал,

Две пули засели глубоко.

А бедный моряк всё в бреду напевал:

«Раскинулось море широко…»

Очнувшись от ран, он хирургу сказал:

«Быть может, заедешь в Ордынку.

Жене передай мой прощальный привет,

А сыну отдай бескозырку…»

  Женька вспоминал свою пилотку, а Зине виделся раненый лейтенант на хирургическом столе и она обмирала от своих фантазий…

… Утром у дома Женька, визжа от счастья, восторга и страха, взлетал в синее морозное небо. Серёжа-гитарист подкидывал его высоко для разминки. А Слава, его товарищ, - ух-ух – колол дрова… А потом наоборот: опа-опа! - Слава швырял Женьку в небо, а Сергей – ах-ах – орудовал колуном. А Зина и Лена смеялись.  

А потом вестовой привёл коней, и друзья-лейтенанты, как были в гимнастёрках – прыг в седла и по переулку галопом, уменьшаясь, уменьшаясь, уменьшаясь… А там, в конце, осадили лошадей так, что они встали на дыбы, развернулись разом – и обратно – мах-мах-мах – до калитки. И Женьку с Леночкой посадили, покатали…

…Через три дня у эшелона прощались с постояльцами.  

- Вы напишите нам, Серёжа, пожалуйста, напишите. Вот адрес, - Зина протянула гитаристу бумажку. – А то нам никто не пишет с фронта. А вы ему, Слава, напомните. Хорошо? И напишите вместе.  

Женька потянул Сергея за полу шинели, задергал:  

- Дядь Серёж, дядь Серёж…  

- Что, Евгений?  

- Ты на войну?  

- На неё самую.  

Женька достал из-за пазухи сложенный в треугольник листочек.  

- Передай, пожалуйста, письмо папе.  

- Какое письмо? Ты что говоришь?! – Зина схватила Женьку за плечо. – Ведь папа у нас погиб, Женя!  

- Неправда. Он ждет, а вы не пишите. А я написал. И он приедет. Вот что.  

- Хорошо, - согласился Сергей и взял конверт. – Передам. – Он взглянул на письмо; на нем кривыми печатными буквами Женька указал: «Папи нафронт». Сергей аккуратно положил письмо в карман шинели. – Обязательно передам. – Протянул руку Зине. – Прощай, Зина. -

До свидания, Серёжа.  

- Жив останусь – приеду. Посмотреть, какая из тебя невеста вырастет. Честное слово приеду… Эшелон уходил. Провожали его в этот раз только трое…

  … Где-то в пути, в теплушке Сергей достал Женькино письмо, развернул. Читал написанные печатными кривыми буквами слова и слышал Женькин голосок: «папа бей фашистов приезжай скорее прогони дядьку Яшку он плохой он нам дров не дает делька пропала в доме шаром покати маленький умер дядька яшка дает маме спирт она плачет папа убей всех фрицев и приезжай я тебя жду вот что твой сын женя».  

- Коровкин! – окликнул Сергей младшего лейтенанта и протянул ему письмо. – Вот тебе наглядная агитация. Перепиши и верни мне. Не дошло до деда письмо Ваньки Жукова. А письмо Женьки Голубева должно дойти. До каждого из нас.

* * *

Зина и Леночка хозяйничали по дому. Женька влетел, закричал: размахивая солдатским треугольником:  

- Письмо с войны! От папы! Вот что! Девочки бросились к нему. Зина выхватила конверт, прочла адрес, изменилась в лице.  

- Нет, не от папы. Это от Серёжи.  

Она читала вслух выборочно из письма: «Я воюю один, без друга. Вячеслав оказался трусом». - Это о Славе, пояснила Зина и повторила: «оказался трусом… А воевать нам помогает Женькино письмо. Спасибо Евгению ото всех солдат. Когда он вырастет, я подарю ему это письмо…». И что ты там такого написал? Сам-то помнишь?  

Женька деловито молчал. Кто знает, помнит или нет? Потом сказал:  

- Я к маме хочу…

* * *  

Симка-Серафима вернулась солнечным морозным днём. Явилась шумно, нахально: швыряясь снегом, впёрся в переулок студебеккер, и в кабине песня Симкина надрывалась. Вывалилась она на подножку полупьяная . В яркой шали. За ней какой-то «áгент» или спец – кожаной одёжей хрустит, бурками блестит, провожается, пока шофёр груз – «товар» сбрасывает возле дома Голубевых.  

Выскочил Яков, засуетился. Не нравится ему, что на виду всё – вон, две или три соседки вышли из домов, наблюдают. И за машину не спрячешься – ушла машина-то.

 - Ты что, Симка, бесстрашная больно? На виду-то! Не могла поаккуратней, а? – зашипел на неё Яков, облапил замерзшую баранью тушу. Потащил в сарай. За второй вернулся. – Да, а Глашка где?  

- Глаха-то? Замели твою Глаху. Накрыли нас с каустиком… А я за себя отработала. Всю ночь в купе отрабатывала…  

Яков сначала тушу выронил, потом подхватил, кинулся в сарай. Баранину на крючья, сам за лопату, давай в углу копать. Копает и причитает, не причитает – скулит, ругается:  

- Она же, стерва, трусливая, нас утопит! Господи, святый божий, спаси, сохрани! Продаст, зараза, операм, свят слово, продаст! – Руки трясутся, стал вытаскивать «товар».  

- Копай, копай глубже, Яков, не всё другим-то могилу рыть!  

Яков замер, ощерился, замахнулся лопатой.  

У входа Зина стоит, с ней Леночка и Женька.  

- А ты нас всех убей. И закопай тут. И молись…  

Яков отшвырнул лопату.  

- Где мать?  

- Нету матери! Поняли? Нету! У сестёр осталась В Моршанске. Погостить.  

- Врёшь, Серафима сказала.  

- Долю хочешь?! – сорвал тушу, шмякнул оземь. Рубанул лопатой. – Нате вам долю! Пролетарии рваные! –

Кинул полтуши к ногам Зинаиды. -

И кости не возьму! – Зина говорила, как рубила – резко, твердо. Сбоку сунулась было Симка с каким-то словом, но Зина оборвала её, как по лицу хлестнула: -

Прочь, поганка! – и Серафима исчезла. – Ни кости! – Повторила Зина. – Ни жилочки. И с обыском придут – молчать будем. Но запомни, гад: мать больше тебе не раба. Клешню свою к ней не тяни. Отрублю до конца. Протянешь – всё расскажу. Знаю, кому. И как руку под колесо сунул.  

- А кто видал? Ты что ли? – Яков дернулся, как в капкане.  

- Видели. Человек один. И как с завода воруешь и с линии. Всё видят. И как мать сломал. И как других ломаешь. За кусок сала. Всё.  

- Ты враг! – сказала Леночка.  

- Фашист. Вот что. – Добавил Женька.  

Зина отшвырнула ногой полтуши к Якову.  

Среди кусков баранины, с лопатой - вылитый палач.

  Дети повернулись и пошли в дом. Из черного проёма сарая вслед им понеслось:  

- С голоду подохнитя, пролетари-и-и!..

…И опять позвал гудок на смену. Бредут женщины, ребята - те, кому не подошёл еще мобилизационный возраст, девчонки, старики –вернулись они к рабочим местам, как сынов проводили. Шагает рядом с Андреем Козловым Зина Голубева. И она теперь – рабочий класс.  

Шагает смена под аккомпанемент сигнальных рожков, в которые дудят на путях стрелочницы…  

 
Электронная почта: chichev_ui@mail.ru Разработка сайта «Бригантина»

© Юрий Чичев 2009