Чичев Юрий Иванович

Юрий Чичев. Женькина война. Часть I. Дорога в детство

Опять приснилась мне война,

Но в ней не слышно грома пушек.

Ко мне является она

Фанерным холодом окна,

Голодным детством без игрушек.

Война бродила по тылам,

Стучала в окна похоронкой.

Боялась мать спросить, кто там?

А может быть, ещё не нам.

Беда не обошла сторонкой.

Нам в сорок первом было пять

И три…Усмешка неуместна.

И мы умеем вспоминать.

И вот опять, и вот опять

Во сне мое приходит детство…

Войну, которую знают солдаты и люди ее пережившие, войну, какую показывают в документальном кино, - такую войну Женька, Евгений Иванович Голубев не помнит. Он помнит ее другой. И часто видит, вот как сейчас, во сне. Он стоит на стуле у окна. Почти во всю спину – узел от повязанного накрест платка. Голые ножки-мосолыжки веточками растут из больших валенок. Пол-окна забито фанерой. Оставшееся стекло замерзло. В толстой наморози Женька продышал глазочек с пятачок. Видно сквозь него, как по двору, к соседнему дому топает девчушка-почтальон.  

Комната бедная. Под низким потолком натянуто много веревок. На них прицеплены влажные солдатские пилотки всех родов войск. На Женьке тоже пилотка. От резкого стука он вздрагивает, поворачивает головенку, испуганно таращится из-под пилотки со звездой. Лицо у него болезненное, под левым глазом маленькое родимое пятнышко…  

Родимое пятнышко у Евгения Ивановича дернулось раз-другой, и он проснулся от стука в дверь.

- К телефону! – прокричала за дверью соседка. Запахивая на ходу махровый халат, шлепая тапочками, полусонно побрел он по длинному коридору. Старая, захламленная десятикомнатная дотягивающая свой жалкий век коммуналка. В таких проживают сейчас, в основном, старушки да матери-одиночки. Да разведенцы, вроде Голубева.  

Коридор забит хламом: держать его в комнате уже стыдно, а выбросить жалко. И все эти ящики, тумбы и шкафы образца 1936 года честно служат, заменяя несуществующие подсобки и антресоли. Далеко в коридоре едва светит лампочка. Евгений Иванович протянул на ходу руку к стене, буркнул: «Все на спичках экономим» и включил вторую лампочку, поярче.  

Телефон висел на стене, посредине коридора, рядом с дверью в одну из комнат.  

- Алё? – спросил он в трубку и тут же ответил. – Сплю. После дежурства.  

Трубка что-то ему сообщила.  

- А что на него смотреть? Ломают, значит надо. Ты-то что суетишься. Квартиру дали – и радуйся. Я вот… Лен, я спать хочу. Никуда я не поеду. Я его уже видел сегодня… Во сне. Вечно ты со своей тоской по родственникам.  

Мимо шла одна из соседок – чертовка, так вся и выпирает из халатика. Евгений Иванович поприветствовал ее кивком.  

- Жень, посмотрел бы меня. Что-то плохо спала. Вот здесь покалывало,– и она прижала его к стенке, видно не впервой, потому что Голубев не удивился. Пока на том конце провода ему что-то долго объясняли, он прижал трубку плечом и профессионально обстукал «больную».  

- Замуж тебе опять пора, - сказал он ей. И в трубку: - Это я не тебе.  

- А кому-то пора жену завести, - ответила соседка и потопала по своим делам.  

Дверь около телефона открылась. Снизу на Евгения Ивановича глянул человечек – соседский сынок

Лёшка – слабенький, худющий, почти дистрофик. Очень напоминал он Женьку, того, из военного сна.

Лешка в фуражке милицейской, к рубашенции его неказистой (безотцовщина!) погоны пришиты. Под мышкой висит драный котенок. Лёшка любит дядю Женю и говорит с надеждой (потому что хочется ему очень в комнату дядь Женину попасть):  

- Здравствуй, дядь Жень!

Евгений Иванович долго смотрит на все это. Потом тычет пальцем в кота:  

- Это кто?  

- Тобик.  

- Тобиков кошков не бывает.  

- Он ищейка. Пограничная.  

«Ищейка» висит на руке, зажмурив глаза. Евгений Иванович толкает дверь в комнату:  

- Катерина! У тебя Лёха когда последний раз на улице был? Заморишь парня.  

- Он сам кого хочешь заморит! Не жрёт, паразит, ни черта, - Катерина выползает из комнаты задом, домывая пол у двери. Распрямилась и отжала тряпку.  

- Отпусти его со мной.  

- Это ещё куда?  

- Отпусти! – заорал снизу Лёшка.  

- Дом наш старый ломают. Сестра просит приехать.  

- Отпусти-и-и! - вопит снизу сын.  

- Да хоть насовсем его забери!  

- Собирайся, Алексей, - и Голубев зашлепал к себе. Лешка метнулся в комнату.  

- Пол не марай! – заорала Катерина…  

* * *  

Евгений Иванович и Лёшка вышли из электрички в Новогирееве. Современная бетонная платформа среди белых кварталов застроенной Московской окраины. Оба они вертели во все стороны головами: маленький от любопытства, большой от смущения и недоумения.  

- Дядь Жень, а это всё Москва?  

- Москва. А раньше…  

Голубев шагнул в одну сторону, в другую, в третью…. Остановился.  

- Дядь Жень, ты заблудился?  

- Улицу я свою потерял, Лёха. Пролетарскую. Вот что, - и Голубев спросил проходившую мимо девушку:  

- Не подскажете, как пройти на Пролетарскую?  

- А здесь такой улицы нет, - и ушла.  

- Надо всё время идти вдоль железной дороги. Вот что. – И он потянул за собой Лёшку. – Двадцать пять лет тут не был. Конечно, меня прямо ждали здесь, ничего не трогали. Чтоб не заблудился. Вот что…

* * *  

Улица шла вдоль железнодорожной насыпи, потом поворачивала направо, открывая прямую стрелу недавно застроенного проспекта. Старые деревья, что, остались на небольшой площади, помогали догадываться, что когда-то они окружали или большой участок или пруд. Кое-где были расчищены под застройку площадки – последние следы былого жилья  

Новая улица сворачивала направо, а Голубев провёл Лёшку дальше вдоль насыпи, по старой булыжной мостовой. Пока она не исчезла под строительным забором. Он наглухо перегораживал все от насыпи до параллельной дороги. Но в нем были ворота, правда, еще закрытые. Щит на воротах сообщал, что работы ведет СУ, какое – Евгений Иванович не стал уточнять. Он потянул одну створку ворот, пропустил - в неизвестное – Лёшку и пролез сам… в свое прошлое, в детство.  

Да, забор скрывал часть старой улицы. Такой она была десять лет назад. И двадцать пять. И сорок. И до войны. Только поновей, может быть, были тогда дома, пониже деревья. О ней стоит рассказать подробнее.  

Одно- и двухэтажные рубленые дома служили когда-то, в конце ХIХ и в начале ХХ веков дачами для чиновничьей братии и интеллигенции Москвы. По центру этого поселка даже конка ходила, а во многих домах стояли телефоны, и даже здесь, на окраине, они весело потренькивали в домах.  

А позже в домах возле Кусковского химзавода и железной дороги поселился рабочий люд. Улица, выложенная булыжником, шла параллельно насыпи. Так и было: с одной стороны – дома, с другой – насыпь. Дома здесь ставились рядами к улице. Они стояли «в затылок» друг к другу, образуя между собой безымянные, по их малости, переулки. Дома, что стояли первыми, лицом к улице, носили нечетные номера. Остальные имели те же номера, но с буквами а, б, в и г. Четную сторону улицы занимала правая территория химзавода и насыпь. Каждому, кто здесь жил, казалось, что улица начинается именно отсюда. Но это было не так. Чтобы дойти до ее начала, надо было миновать химзавод – раньше улица делила его на две территории, затем поставили с двух сторон ворота и отрезали «хвост» улице и непонятным для посторонних образом она здесь, за территорией завода начиналась с 201 номера – так вот, надо было миновать химзавод, а потом идти довольно долго, почти до самого начала Москва, - вот там-то и начиналась эта улица, носившая название Пролетарской. И если на той части, что была перед территорией завода, жизнь постоянно что-то ломала и строила,  здесь все долгие годы оставалось без заметных изменений, разве что кто-то приделает террасу или тёплый угол, или посадит дерево, или обновит ограду.  

Каждый участок был обнесён забором, в палисадниках вдоль штакетника цвели сирень и акации, клены и липы, в садах – яблони, вишни, сливы и груши, множество цветов, ближе к осени свешивали в переулочки солнечные головки золотые шары. И над всем этим островком жилья, выше нескольких дуплистых ветел вскинулись три старые, но стройные березы. И от их присутствия здесь было уютно и весело, несмотря на близость гремящих и гудящих железной дороги и химического завода.  

Но это все о прошлом. Не о нем Голубев думал сейчас. Он стоял, молчал и не мог сообразить, отчего здесь что-то не так.  

А «не так» ощущалось от безлюдья. Это была уже всего-навсего «территория, подлежащая сносу и последующей застройке», а не островок человеческой обители, живой от дыма, крика детей, плеска воды, лая собак и, главное, просто от присутствия человека.  

Они медленно шли по мостовой. Окна в домах либо заколочены, либо выбиты. Старая телеграфная опора, раскорячась буквой А, не гудела проводам, - оборванные, они свились ржавым клубком у её «ног».

Под водоразборной колонкой сухо – знать, давно уже из неё не брали воду. Евгений Иванович нажал на ручку – где-то внизу под землёй ржаво звякнул клапан – и всё. Мёртвый город. А ведь весна – доцветали в садах яблони. Но ни они, ни возня маневрового тепловоза – ничто не оживляло улицы и домов.  

Так молча дошли они до последнего переулка. Крайним рядом домов он примыкал к заводскому забору, который тоже перебегал улицу и косо взбирался по насыпи к вагонам товарняков. Сварные ворота поржавели, под ними зеленела травка. Дверь проходной была заколочена.  

За штакетником, сквозь деревья виднелся старый дом с мансардой и балкончиком, лежащим на шиферной крыше застеклённой терраски.  

- Здесь деревня? – спросил Лёшка.  

- Нет. В этом доме я жил до войны, Лёха. Вот что. И вовремя войны и после.  

- Дядь Жень, а что такое война? – Лёха рвал одуванчики в кювете.  

Евгений Иванович присел на траву у забора. Стал закуривать. Вопрос его, видимо, крепко озадачил.  

- Война, - сказал он, затянувшись. – Это… это когда нет отца…  

Лёшка присел на корточки рядом. Пучочек цветов замер в его кулачке.

- Что ли сейчас война, если я безотцовщина?  

- Что? – спросил Голубев, не сразу соображая, что сказал мальчишка. -А…Да нет… Война – это…  

 
Электронная почта: chichev_ui@mail.ru Разработка сайта «Бригантина»

© Юрий Чичев 2009