Чичев Юрий Иванович

Юрий Чичев. Женькина война. Часть III. В плену нужды

Женька вышел на крыльцо. Пальтишко на голову наброшено, коленки голые. Потоптал валенками снег, похрустел. Хотел малую нужду справить прямо у крыльца, но увидел возле сарая Якова; тот собирал наколотые дрова. Женька подошел к будке, позвал: «Делька, Делька!» Собака не высунулась, а только скульнула разок в своем нетопленом жилище. Женька побежал в угол двора к туалету, мимо соседа. А тот замок громадный на дверях своего сарая закрывал…  

Женька забегать в туалет не стал, пристроился с уголка. Яков вошел в сени, громыхнул дровами. Женька в дом помчался, трясясь от холода. В сенях остановился, вытаращился: дядя Яков-сосед на торцах полешек химическим карандашом цифры выводил – нумеровал свое топливное добро.  

Дома Зина с Леночкой топили буржуйку остатками забора. Мать лежала в постели. И всё трогала рукой узелочек – закутанного в одеяло новорожденного. Глаша исхудала, осунулась, почернела - как слов ни добавляй, все равно полно не опишешь лица женщины, родившей в первый военный год полуживого ребенка, женщины, которая не только сама мучилась от недоедания, но и страдала, глядя на детей, особенно на последнего, маленького, и не могла, не знала как заработать им на пропитание.  

- Уж и кричать перестал. Сил нет. А я пустая., - мать заплакала.– Зина, сходила бы ты к Якову Дмитриевичу, попросила бы…  

- Я у этого фашистюги крошки не возьму. Лучше школу брошу и работать пойду.  

- Куда ж ты пойдешь? На химзавод?  

- Тёте Симе буду помогать!  

- Спекулянтке этой? Мыло варить?  

- Хоть отмоемся…  

- Не смей! – мать закашлялась. – Слышишь, не смей!. .  

Женька вбежал в комнату, напустив из сеней холоду.  

- Дядька Яшка дрова рисует! Вот что!  

- Он номера на них пишет, - пояснила Лена. – Чтобы мы не воровали.  

- Рисуй, рисуй, - Зинка грела руки над плитой.  

Через тонкую перегородку было слышно, как бухнула дверь у соседа, как загремели дрова.  

- Вот! – Зина дёрнула головой в сторону перегородки. – Сейчас начнёт у бога отсрочки на фронт просить…

У Якова в комнате на столе дышал паром чугунок со щами. Сам стоял на коленях под образами, молился:  

- Господи, спаси душу раба твоего Якова, не дай врагам коснуться тела его ни пулей, ни штыком, ни осколком…  

За перегородкой Голубевы молча слушали его бормотанье. Запах щей легко проникал сюда, потому девочки раз-другой сглотнули слюну, а Женька подошёл к перегородке, понюхал воздух как собачонка и вдруг заорал:  

- Есть хочу! Вот что!  

Яков за стеной бубнил, прося своё у Бога, а Женька опять закричал:  

- Хочу есть!  

Голубевы молчали. А что они могла сказать мальчишке?  

А он подошел к матери и в упор, как выстрелил:  

- Есть хочу! – и заплакал.  

Мать тяжело поднялась, по стеночке поплелась к выходу. Стукнула одна дверь. Другая. Зинка прильнула ухом к перегородке, услышал глухой разговор:  

-Яков Дмитриевич, помоги, Спаси детей. Мне ничего не надо. Для детей прошу.  

- Раньше гордой была. За Ваньку нищего вышла. Нарожали пролетариев.  

- Не подходи, Яков! Бога побойся!  

- Бог-то Бог, да будь сам не плох… Соглашайся, и все ваше будет…  

- Не подходи… Больная я…. Пожалей, Яков…  

Тут Зина заколотила что есть силы в перегородку.  

- В последний раз, - засипел Яков. –В другой раз придешь – дам с условием. С условием, поняла? Зинку пришли…  

Мать вошла в комнату, добрела до постели, опустилась на край. Прижала к себе Женьку и Леночку.  

- Зина, пойди к Якову, картошки с капустой даст…  

В сенях загрохотало. Соседка переулочная всунулась:  

- Глашка! Солдат со станции идет. С войны вернулся. Может, мой, может, твой!  

Глафира охнула, схватилась за сердце. Ребятишки кинулись к одежде.  

- Зина, помоги! Из-под белых крыш домов выбегали черные фигурки женщин и детей, замирали на снегу. Странно выглядел в эту зиму переулок – не осталось у домов ни одного забора.  

Свернул в переулок солдат на костылях; неловко упирал он их в снег, неловко ставил ногу.

На одном конце переулка солдат-инвалид Андрей Козлов. На другом его жена Нюра. Он шёл медленно мимо молчаливых соседок. А Нюра бежала сперва, потом остановилась, сделала шаг, другой, упала на колени, доползла на них до Андрея. Обхватила мужа за ногу, гладила сапог.

* * *

Женька с насыпи на санках катался. Съехал, снова полез вверх. А на путях, за первым рядом вагонов Яков бегал со стальным башмаком – башмачником он работал на линии, тормозил спускаемые с горки вагоны при сортировке составов.  

Женька вскарабкался на насыпь, вдруг Якова заметил. Лег на снег за санки, наблюдает, как там дядька Яшка управляется. А Яков оглянулся, зыркнул влево-вправо, а вагон на него катит, надо башмак ставить. А дядька Яшка вместо башмака руку правую на рельсу положил. Не руку, а два пальца. Это Женьке показалось – руку, он глаза от страха зажмурил, закричать не успел. Закричал Яков…  

- Мама! Дядьке Яшке руку отрезало на линии! –Женька влетел в комнату с этим известием.  

А женщины Голубевы плакали, сидя у стола. На нём под простынкой угадывалось детское тельце…

* * *  

В комнате Голубевых холодно: разговариваешь – пар идёт. Зинка притащила в дом охапку дров, кинула возле печки, сказала сестре:  

- Ленка, спички давай! Хватит мерзнуть.  

- Где взяла, Зина? –слабо спросила с постели мать. – У Якова не смей брать ни полешки.  

- Не у Якова, не у Якова! – Зинаида поправила в топке поленья, пронумерованные химическим карандашом, хитро шепнула сестре, присевшей рядом на корточки: - Я полено пополам – раз, и на другом написала номер. Чтобы жадина не помер.  

Девчонки залились смехом.  

- Что вы там? – мать заворочалась, пытаясь встать. Леночка подошла к ней, обняла.  

- Не вставай, мама, мы всё сами сделаем.  

- Жешка-то не долго гуляет? – спросила Глафира у Зинаиды как у старшей в доме. Если мать больна, кому же быть в доме хозяйкой?

- Он у Козловых, с их ребятишками.  

В дверь постучали, и вошел дядя Андрей. Видимо, не первый раз заходит, если начал так:  

- Здравствуй, Голубева. Погодь выгонять, погодь к стене отворачиваться. – Он прислонил к двери какой-то мешок, хромая, дошел до стула, присел, выставив вперед деревяшку протеза. – Я тебе говорил и ещё скажу: нельзя так. На себя рукой махнула, так детей пожалей. И не сиди дома. Иди на завод. Горе не у тебя одной. Вся земля наша нынче в слезах и в крови. Ты выйдь, глянь на людей, по домам походи – сколько его везде, горя-то. И есть похуже твоего, прости меня. Горе пришло – не запирайся с ним, людям покажи, легше станет.  

Глаша отвернулась к стене, молча плакала.  

- А вот счастье привалит, - продолжал Андрей Козлов. –Тогда можешь и не делиться.  

- Как Яков, - вставила Зина. – Сейчас счастье – это сала кусок. Вот он и не делится.  

- Не о нём сейчас речь. Но и до него дело дойдёт. И молитвы не помогут. Так что ты, Глафира Николавна, вставай, помогай народу воевать. Наши слёзы – врагу радость. Так чтобы ему их не видеть. Иди на завод, Глаша, аппаратчицей, научим. А через год и Зинаиду пристроим. Кровь в тебе рабочая, пролетарская. Одно твое спасение – завод. Вот так. Я пошёл.  

Козлов встал; в дверях остановился, указал на мешок.  

- А это для госпиталя. По всем домам урок распределяли. Тут пилотки. Постирать их надо…  

- А воду греть на чём? – зло спросила Зина.  

- Дров дадим. Обеспечим обязательно.  

 
Электронная почта: chichev_ui@mail.ru Разработка сайта «Бригантина»

© Юрий Чичев 2009