Чичев Юрий Иванович

Юрий Чичев. Женькина война. Часть VI. Паёк

В классе, где учится Лена Голубева идёт урок. Старушка-учительница одета бедно, но тщательно; она постоянно поправляет обеими руками гордость своего туалета – огромный белый накрахмаленный накладной воротник, поднимая его за концы, как подбитую птицу за крылья, а потом левой рукой – пенсне, и снова за воротник, и снова за пенсне… Седые волосы затянуты в тугой пучочек, и она, когда трогает воротник, потряхивает этим пучочком.  

- Вена Говубева! – спрашивает учительница, проглатывая буквы «л» и «р» перед отдельными гласными (в гимназистках она, наверное, была очаровашка). – Ты пвопустива восемь дней. Восемь дней ты не быва в шкове. Что свучивось?  

Лена стоит молча, вцепилась в крышку парты, дергает её, вот-вот оторвёт.  

- Почему ты мовчишь? Ты быва больна?  

- Нет, - тихо отвечает Лена.  

- Ты пвиготовива увок?  

- Нет…  

- Увок ты не пвиготовива. Хорошо. То есть плохо! Скверно! В то ввемя, когда наша Квасная Авмия оквужива ненавистного ввага и ведёт квовопволитные бои с пвевосходящими сивами пвотивника, Вена

Говубева не хочет помочь Квасной Авмии. Она не жевает учиться!  

- Анна Васильевна, у нее мать в тюрьме. За спекулянтство, - перебив учительницу, поясняет золотушный паренёк с соседнего ряда.  

Недоговорив, застыла учительница, полуоткрыв рот. Перестала взмахивать крыльями белая птица у неё на плечах. Оставила она в покое свой воротник. Просто, без этого, выработанного годами «артистизма», подошла она к Лене, обняла за плечи. Будто и не строгая учительница, а родная бабушка.

Бабушка поморгала за стеклами пенсне, а потом прижала Лену к своей сухонькой груди. Плечи девочки обмякли, она зарыдала.  

- Ничего, доченька, ничего… Война… Пвоклятая… - прошептала учительница…  

* * *  

… На перемене у окошка школьного буфета очередь – детям выдают «паёк» - по кусочку черного хлеба и слипшейся горстке «подушечек» - самых дешевых, без фантиков, конфет. Учительница у окошка называет фамилию ученика и после этого женская рука подает из окошка паёк. И тут же исчезает, чтобы выдать новую порцию.  

- Тихомиров… Соловьёв…Чернов… Родионов… Кириллова… Метёлкин… Кавыркина… Когда учительница сказала: «Голубева», рука появилась не сразу, задержалась немного – раздатчица тётя Варя сначала дала Лене буханку хлеба, потом кулёк конфет. Дала и словом снабдила:  

- За восемь дён. Гляди, сразу не съешь.  

Золотушный паренёк смотрел на Ленину буханку голодным зверьком…

… Лена торопилась домой. По боку ей хлопала противогазная сумка с книжками и тетрадками. Хлеб и кулёк с конфетами она прижимала к холодненькому пальтишку. Прижимала она богатство свое голыми покрасневшими от холода руками…  

Дорога шла мимо глухих складских заборов и была пуста. Только сзади Лену упрямо догонял тот золотушный. Одет так, что глянешь – сердце кровью обольется: лохмотья, которые болтались на нём, с трудом можно было назвать одеждой. Лицо, как у старичка, губы сжаты, глаза смотрят в одну точку – в спину Лены.  

А за ними едва поспевала отощавшая собака, в которой с трудом можно было признать пропавшую голубевскую Дельту.  

Лена оглянулась – шагу прибавила. Золотушный не отстаёт. Она быстрей – и он наддал. Собака не поспевала за ними – сил не хватало.  

Вышли к огородам. Их перерезала сточная канава химзавода; не замерзавшая зимой, она клубилась едким паром. За канавой – огороды, «поляна», а потом – вот они, домá, близко. Лена перебежала канаву по доске, стала карабкаться наверх. А золотушный сипит сзади, догнал-таки.  

Стоят, друг на друга смотрят.  

- Хлеба дай! – не попросил – потребовал золотушный. Он часто дышал, сипя бронхами.

- Нет! – Лена ещё крепче, как могла, прижала буханку красными от мороза руками.  

- Я есть хочу. Дай! – зло сказал золотушный.  

- Не дам. У нас у самих есть нечего, – Лена тоже дышала часто, нездорово. Устала от такой гонки. Золотушный кинулся на неё, рванул буханку себе. Лена к себе потянула. Они сцепились, запыхтели.

Упали в снег, завозились там, а хлеб отлетел в сторону.  

Тут как раз Дельта подоспела: хвать буханку в пасть и, как могла – бегом. Снег глубокий, а сил – откуда им взяться. Дельта прыгает вязко в снегу, буксует, но хлеб не выпускает. А ребята за ней почти ползут.

Золотушный молча, а Лена кричит, задыхаясь:  

- Делька. Фу! Делька, отдай!  

Собака совсем выбилась из сил, завалилась на бок, буханку выронила. Попыталась встать – не смогла.

Заскулила. Тронула хлеб лапой и уронила голову в снег….  

…А с другой стороны дети в снегу лежали, подняться не могли. Лена плакала. Жевала пальцы, пытаясь их согреть. Золотушный лежал на боку с тем же злым лицом старичка и дышал часто-часто. Как собачонка…  

Прижимая к груди полбуханки, Лена уходила с огородов к домам. Один кусок хлеба, с вдавленными в мякиш подушечками лежал на снегу около золотушного, другой – у собачьей морды…  

 
Электронная почта: chichev_ui@mail.ru Разработка сайта «Бригантина»

© Юрий Чичев 2009