Чичев Юрий Иванович

Юрий Чичев. Женькина война. Часть VII. Возвращение

Да, война вспоминается как долгая голодная серая зима. Но наступали и вёсны.  

Весна была в том периоде, когда снег почти весь сошел, а огороды копать еще рано, и почки сирени, хотя уже и набухли, но еще не распустились. А сквозь грязно-серые спутанные космы прошлогодней травы вылезают зеленые шильца новой. В яме, оставшейся от бомбоубежища, стоит вода, и в ней тает кусище льда. А на оплывших земляных ступенях убежища греются лягушки.  

Однажды утром, когда морозец прихватил намешенную прошедшим днём грязь и затянул лужицы-следы хрусткой корочкой льда, а лужи побольше обежал только по краям, - в одно такое утро вернулась отощавшая, ослабевшая Делька. Она брела по краю переулка вдоль кустов акации, ложилась, скуля.

Потом вставала. Опять ложилась и снова шла, покачивая набухшими, как почки сирени, сосцами, держа путь к дому, из которого сбежала от голода год назад, шла, чтобы свершить извечный великий обряд природы…  

От того места, где раньше стояла калитка, она уже не смогла идти. Она легла и молча, не скуля, поползла, до крови царапая сосцы о еще не растепленную землю. Наконец она тяжело перевалилась в конуру, покрутилась там немного и выложила морду наружу, закрыла глаза. И стала ждать. А когда последний щенок добрался до соска, силы оставили её. Она уронила голову, навсегда ощерившись счастливой собачьей улыбкой…

… В пустой старинной аптеке средних лет работница возилась со шваброй и тряпкой за прилавком.

Открылась и закрылась входная дверь, но никто вроде не вошёл. Женщина испуганно вытаращила глаза.

Вдруг снизу вытянулась детская рука с монетой, и из-под прилавка раздался голос:  

- Соску дай. Вот что!  

Когда уборщица сообразила, что к чему, испуг её сменился гневом. Она перегнулась через витрину, чтобы рассмотреть просителя, и, обнаружив, что это всего-навсего малец-худоба, закричала:  

- Я тебе сейчас такую соску покажу, фулиган! Ну-ка. Давай отседа! Все соски на баловство извели!  

- Соску дай! – твердо повторил Женька. – Щенки помирают. Вот что! Один уже остался!  

Уборщица сходила за аптекаршей. Та полезла за соской, причитая:  

- Господи! Люди гибнут! Дети мрут! А тут щенок… Царица небесная!…  

А чем его выхаживать-то будешь, кормилец?  

- Суфле, – ответил Женька, взял соску и ушел, как пришел – только дверь открылась и закрылась…

… На крыльце голубевского дома на подстилке лежал щенок и сосал через соску из бутылки, укрытой тряпкой, какое-то питьё. Рядом сидел Женька, подправлял соску, помогал щенку, как мог. И Зина тут сидела. Симка, лузгая семечки, не могла наудивляться:  

- Надоть же, выходил! Сам не жрёт, собаке сплавляет. Как же это тебя угораздило, Жень? А. Жень?  

- Зина погладила Женьку по голове, похвалила:  

- Он у нас доктором будет.  

- Акушером! – Серафима засмеялась. – А как пса-то назвали?  

- Никак. Женька думает – не придумает.

- А вы Яшкой назовите. Вот делов-то будет – Яшка, Яшка, Яшка!  

Яков высунулся из конюшни:  

- Чего тебе?  

- Да сиди ты. Не тебя.  

- Яшка-бяшка, - сказала Зинаида. - Баранье прозвище. Щенку оно ни к чему. Он у нас башковитый.  

Щенок всё сосал, зажмурив глаза. Смешной он был, этот пёсик. Большеголовый, лобастый.  

- Башкан он. Вот что. – Неожиданно заявил Женька.  

- Ишь ты, Башкан и есть, - согласилась Симка.  

Вдруг из сада вылетела Лена, подбежала – глаза мечутся, крикнула:  

- Немцы! Немцы!  

Яков даже присел у сарая.  

- Пленные! Целый эшелон!  

Яков застонал – то ли от злости, то ли от спазма страха, - погано выругался – как, никто не расслышал за хохотом Серафимы, и раскорякой затрусил к туалету.  

- Дезертир пошел в сортир, - съязвила Зина. Симка снова закатилась от хохота…  

… На путях стоял эшелон с пленными. Двери теплушек откатили, дали воздуху. Немцы молчали, навалившись на брусья, которыми были перегорожены проёмы дверей. Вдоль насыпи спиной к улице застыли часовые.  

А за ними застыли все, кто был в этот час дома.  

Молчали пленные. Молчали часовые. Молчали женщины и дети. Молчали все. Первый раз они видели живого врага. Правда, уже бывшего. Поверженного, разоруженного.  

Враг был не такой, как на плакатах и в боевых киносборниках – звероподобный, жестокий, тупой варвар.

И не такой, чтобы его можно было испугаться. Или озлобиться против него. Они были не такими, как зимой под Сталинградом, когда вели их колоннами вглубь России – голодными, обмороженными, жалкими, потерявшими человеческое достоинство – не такими, чтобы можно было презирать их за это или сострадать им. Нет. В этот летний день они выглядели обыкновенно, как мы с тобой, о-бык-но-вен-но! И это было самым страшным.  

А пленные смотрели на стоящих у насыпи без любопытства (привыкли!), во взглядах их не было ни мольбы, ни просьб, ни заинтересованности, ни протеста. Только команда о раздаче пищи, поданная кем-то на немецком языке, расшевелила их, внесла оживление. Они спрыгивали на шпалы и выстраивались в аккуратную очередь вдоль вагона к полевой кухне. Подавали пустые котелки, получали порцию и аккуратно ели.  

Нет, они всё-таки жрали. И вряд ли кто из наших мог похвалиться, что у него в доме обед не хуже. Вряд ли.

Женщины, подростки, дети смотрели молча на серую массу пленных. Как? И это – враги? Это они сделали почти всех, стоящих здесь, вдовами и сиротами? А такие же, как эти, там, на войне, овдовят и осиротят остальных? А здесь спокойно жрут наш хлеб, оторванный от наших детей? Убили, и теперь получают долю убитых? Заработали себе право на котелок, убив моего мужа, моего сына, моего отца и брата?  

- А-а-а-а-а-а-а! – закричала какая-то женщина, не выдержав этого зрелища. – Сволочи! Убийцы-ы! – И схватив с насыпи кусок шлака, швырнула его в пленных, снова схватила и снова швырнула. И ещё кто-то, и ещё…  

Закричали часовые, уклоняясь от летевших камней, раздалась какая-то команда, забегал начальник охраны. Пожилой солдат из часовых скатился вниз, схватил кого-то за руку:  

- Да постойте вы, бабы! Да будет вам! Люди же!  

Женщина вырвалась, закричала?  

- А мы, мы – не люди?! Мы не лю-у-ди-и-и?!!  

Пленные поспешно забирались в вагоны, закатывали двери. В этой суете один пленный стоял, прислонясь к вагону. Он держался рукой за висок. Сквозь пальцы сочилась кровь.

* * *  

Там, где у дома раньше росли цветы, Яков накопал грядок, растил капусту, свеклу, картошку. Зелень вся эта подросла, и он сейчас обносил свой огород колючей проволокой, натягивал ее на металлические стойки с отверстиями от вырубленных фигурным штампом заготовок – отходы заводского производства.

Таких изгородей в ту пору полно было повсюду.  

Дело было утром, тем утром, когда вернулась Глафира. Яков прикручивал колючую нитку к стойке куском гладкой проволоки и вдруг услышал за спиной тихий голос:  

- Ну, здравствуй, Яков…  

Он вздрогнул, повернулся и не сразу нашелся, что ответить. Не рассчитывал, наверное, на скорую встречу.  

- Как дети? Где? Живы?  

- Я…- Яков запнулся. -Это….как мог… им… я….

Глаша покачнулась – больна, без справок видно, медленно дошла до крыльца. Села. Обхватила голову руками.  

- Не могу. Тяжко… Позови ребят.  

Яков поднялся в дом. Из будки выкатился Башкан, боком, боком – к Глаше, ткнулся ей в ноги, завертелся, заработал хвостиком…  

Дети из дому выскочили, Женька мать обхватил, Леночка обхватила, скулят, как щенята. Башкан крутится, всех сразу лизнуть хочет.  

- А Зина, Зина где?  

- Зина на заводе. С дядей Андреем работает, - отвечает Лена и опять прижимается к матери.  

- А пёс, пёс-то чей, откуда?  

- Делькин. Башкан, поясняет Женька.  

- А Дельта?  

- Мы ее в саду похоронили. Вон там. Под сиренью.  

Глафира Николаевна поднялась со ступеньки, подошла к кусту. Долго смотрела на бугорочек, обрамленный овалом из светлых камушков-голышей.  

Отвела взгляд, покачала головой, спросила негромко:  

- А где же твоя могилка, Ваня? – упала в траву, вцепилась в неё руками, словно от земли ответа требуя…

* * *  

Лето. Жарко. Ребятишки бегают босиком, без рубашек; в трусишках чёрных – дыра на дыре, заплатка на заплатке.  

С криком бегут они по улице. Впереди один. С плиткой жмыха. Добежали до столба на углу переулка, где остался от лучших времен клочок асфальта на тротуаре. А жмых – тоже как кусок асфальта.  

Один в центре держит жмых над головой. Остальные – кольцом вокруг, ждут.  

- На шарап! – и трах плиту жмыха об асфальт! А вот на сколько кусков она разлетелась, никто бы не успел не только сосчитать, - у видеть. А-а-а-а! -налетели пацаны – куча мала! Расхватали лакомство военной поры.  

Идут мальчишки по дороге, босыми ногами по горячему булыжнику, жмых сосут-грызут, хвалятся, у кого кусок больше.  

На первом от дороги пути на железке «Щука» маневровая стоит. Пацаны сбились стайкой, кричат снизу: «Дядь, дай пару!» машинист высунулся. Лицо хмурое. Потом, вероятно, вспомнил, как бывало раньше озоровал, дернул рычаг. Мальчишки запрыгали в облаке пара, захохотали. Хорошо: пар, пока летит, остывает. В капельки влаги превращается. Уже не пар, а тёплый дождик. Хорошо в жару, мокро и прохладно!  

За паром никто не заметил Глафиры. Она шла вдоль живой изгороди из акации и сирени, шла нетрезвая, покачиваясь слегка. Пошатнулась, присела под акацией на траву.  

Ребята её увидели, примолкли. Тот, кто жмых колол, он постарше был, сказал:  

- Яшкина Глашка опять нажралась.  

Ребята засмеялись. Женька вцепился в обидчика, но тут же отлетел в пыль. Он поднялся, выплюнул жмых – «Подавись ты им» – и побежал к матери.  

Она порылась в сумке, достал грязный пряник, протянула его сыну. Он дернул мать за рукав: - Ма, пойдем домой. Вставай, мам, пойдем.  

Глафира осоловело посмотрела на него. Зажала пряник в кулаке. Сказала: «А-а-а…» и погрозила кому-то, известному только ей: «У-у-у!…».  

Плача, размазывая грязь по лицу, Женька вел Глашу домой. А мальчишки сзади кривлялись и хихикали, кричали: «Жендос-корявый нос. Поросёночка унёс!…»  

* * *  

Яков рано утром трусил с работы – с насыпи, через дорогу, по саду – тащил на плече шпалу. Рожок и флажок стрелочника за пояс заткнул. Остановился у дома. Сбросил груз. Оглядел свой огород и даже в лице переменился: Башкан в капусте копошился, справлял свои щенячьи дела.  

Трехпалая рука за кирпич – хвать. А через секунду человеческим криком закричал щенок.  

Женька слетел с крыльца, кинулся под проволоку. Яков поймал его за штаны и швырнул назад, на ступеньки:  

- Куда, мать твою…  

А щенок плакал в огороде, звал. Выбежали из дома Глафира, Зина, Леночка – всё поняли.  

Шли на смену женщины, остановились, окружили Якова.  

Зина смело вошла в огород, подняла щенка, принесла на крыльцо.  

Андрей Козлов подошёл: -

За злобу на людей на щенке отыгрался? Чем он тебе помешал?  

- А тебе кто мешает? Что ты тут всё ходишь, нюхаешь? Гляди, как бы я тебе ногу-то не обломал деревя…- договорить он не успел, полетел от удара на проволоку. Повис на ней, как на канате боксерского ринга. Рожок с флажком из-за пояса вылетели.  

- Пора на смену, Зина, - спокойно сказал дядя Андрей и пошел.  

- Дуделку-то свою подбери, - шутканул кто-то. Женщины засмеялись.  

Яков собирал свои причиндалы, шипел, грозя: «Погодь, посчитаемся… Придёшь ещё, попросишь…».

…Женька отнёс щенка домой, уложил его на диван, встал коленками на пол, прижался к пёсику:  

- Башканчик, миленький… Не болей… Я тебя вылечу…  

Мать и Леночка сидели рядом, никто ничем не мог помочь щенку.  

- Я доктором буду. Вот что, – Женька вдруг поднял голову, посмотрел на мать. – Башкана вылечу. – Мать улыбнулась горько, мол, пока ты выучишься, Башкан-то твой…  

- И дядю Андрея вылечу. Я ему придумаю такую вещь, он хромать не будет. И тебя, мам, вылечу. – Он помолчал, потом сказал негромко. – От водки. Вот что…  

Стыдом лицо у матери загорелось .Она встала, быстро вышла из комнаты…  

 
Электронная почта: chichev_ui@mail.ru Разработка сайта «Бригантина»

© Юрий Чичев 2009