Чичев Юрий Иванович

Юрий Чичев. Женькина война. Часть IX. Горький праздник

Поздно ночью кто-то замолотил в окно Голубевым. Снаружи – суматоха, крики, мечется свет от карманного фонарика, бахнул один выстрел, другой… Повскакали с постелей, ничего понять не могут. А по раме со двора молотят и кричат:  

- Победа-а-а! Война кончилась!  

По переулку, из дома в дом, поднялась беготня – полуодетые, радостные, плачущие, бестолковые от счастья люди – кричат, прыгают, обнимаются, целуются… Одно за другим высветились все окна, хлопают двери, голосят дети, лают собаки – ночное столпотворение. Где-то пустили ракету, потом ещё одну, ещё.

Погукивают весело паровозы – не так, как во время тревог, стрелочники крутят фонарями, трубят в рожки. Нюра Козлова у проходной – «вохр» она – из казенного оружия шмаляет вверх, патроны тратит. Победа! Войне конец!

Днём Женька (за два года он подрос - не узнать, только родимое пятнышко под глазом прежнее) приколачивал к стойке балкона красное знамя. Не флаг – именно знамя, с вышитым на полотнище золотыми нитками серпом и молотом и буквами С.С.С.Р. А Зина и Лена ему помогали. Прибили. Встали трое на балконе: повзрослевшие за войну дети.  

- Мир! – крикнула Зина.  

- Скоро дядя Серёжа приедет, - сказала Лена.  

- Ура-а-а-а! Закричали все трое.  

А внизу под балконом суетились соседи. Там накрывали стол – длинный общий: все переулочные решили отметить день Победы вместе. Общее счастье, общая радость. И праздник должно отметить сообща. Как в одиночку-то? Да вместе не так и заметна бедность военного времени. Все, что могли – на стол!  

Женщины приоделись. Многие впервые за четыре года достали свои довоенные крепдешины. Подвисает одёжка – исхудали владелицы.  

Из всех мужиков за столом – один Андрей Козлов. И несколько военных, приглашенные, из эшелона, что стоит на путях, до фронта не доехал. И слава Богу!  

Сквозь грязное стекло глянул на застолье Яков, единственный не приглашенный. Нет радости в его глазах, а есть злоба на людей: расселись у него под окнами, а не зовут…  

Андрей Козлов речь сказал:  

- Товарищи женщины, труженицы нашего химзавода, а также гости военные с эшелона! Вот и настал этот долгожданный день! А ждали мы его четыре года. Разбили мы их, сволочей, значит… Нелегкой ценой, ох нелегкой. Из всех этих домов ушли в сорок первом мужики воевать. Ушли мои друзья-товарищи. Вернулся только один… Я, калека… Простите меня за это, женщины-вдовы. Но радостный день сегодня. И горький. Солона наша победа. Нет с нами Степана Редовкина, Мишки Путинцева, Сереги Мухина, Димы Хлебникова и многих других! – женщины плакали, утирали слёзы. – Нет моего первого дружка Ивана Голубева, не споет он нам теперь с крыльца, не погудит…  

Глафира, оцепенев, сидела за столом рядом с детьми: глухо, словно издалека, долетели до нее слова Андрея Козлова:  

- Выпьем за их память!  

Не таким, наверное, представляли себе люди день Победы. Да и было ли у них время на это. Только когда пришел он, поняли, что стал он одновременно и днём памяти о погибших. Выпили они горькие глоткú. Только Глаша не притронулась. А Козлов Андрей опять заговорил:  

- Бедный у нас нынче стол. Зато сердце радостью богато! И надо нам о мирной жизни думать. Где стол этот нынче стоит, бомбоубежище было. Было. Но больше на нашей земле не бывать ни убежищам, ни щелям, ни окопам. Никогда! Эшелон, что на путях стоит, никогда уже не пойдет на фронт! Нет его больше, фронта, нет! За то, что миновало вас, ребята!  

А потом он продолжил:  

- Особо скажу о солдатках. Нету таких весов, на которых можно было бы взвесить и измерить и горе ваше, и терпение, и слёзы, и дела, нету таких гирь, которые перевесили бы всё это. И все, кто жив остался, кланяется вам за вашу чистоту!  

Кто-то проговорил негромко:  

- Кланяйся, да не всем. Вон Глашке пусть Яков кланяется.  

- Али она ему, – подхватила другая.  

Негромко сказала, но Глафира слышала. Она сидела трезвая, рюмки не тронула, не шелохнулась. Только эхом звенели в ней слова: «Чистоту…чистоту…чистоту…»  

А за столом, меж тем, растеплилось, разговорились люди, разгорячились. Вот уже кто-то крикнул: «А давай, наливай, всю войну постилась!». Вот уже кто-то засмеялся, гармонь бормотнула, а потом заруладила, выходя на мотив…  

Глаша встала и тихо пошла через сад, миом окон Якова, взгляда его не поймала, прошла, как оглушенная, за угол свернула…  

А за столом шумел праздник, громко, песенно. Вдруг подтрусил к Андрею Яков, шепнул:  

- Празднуете? А Глаха в сарае удавилась…  

Козлов вскочил, побежал как мог. Яков следом, договаривая:  

- Да снял я ее, успел, из петли вынул…  

Глаша полулежала на поленнице, свалив голову набок. Башкан, здоровенная дворняга, скулил и лизал ей лицо. Зина упала на колени, ладонями обхватила голову матери:  

- Мама, мамочка, мамуля! Что ты, что ты, зачем!  

Козлов присел рядом, наклонился:  

- Что ж ты, Голубева-а-а, чуть нам праздник не испортила: Да как же…- Бабы молча стояли полукругом. Нюра Козлова Женьку и Леночку держала возле себя. Зинаида повернулась, закричала зло на женщин:  

- Уходите все! Вы виноваты! Вы! Затравили!  

- Война виновата, Зина, война… - ответила Нюра Козлова.  

 
Электронная почта: chichev_ui@mail.ru Разработка сайта «Бригантина»

© Юрий Чичев 2009