Чичев Юрий Иванович

Юрий Чичев. Женькина война. Часть XIII. Ворьё

… Два года прошло с тех пор. Женька почти не подрос, но окреп, стал смелее, нахальнее. В школу он не ходил, водился с ребятами постарше, с жуликоватыми ребятами. И излюбленным местом их сборищ была та комнатушка под крышей, оклеенная керенками.  

Сидела как-то компания на полу, резались в картишки. Рядом с Женькой – Башкан-телохранитель. Лениво наблюдает, как карты сдают. Женька прикупил две.  

- Себе, - и вытянул у соседа изо рта папиросу. Курнул – закашлялся.  

Банкомёт Шкет открыл свои карты:  

- Очко!  

- Ты мухлюешь! – Женька выдернул у него колоду. Парень замахнулся кулаком, но Башкан оскалил зубы, зарычал.  

- Ты, Голубь, убери эту падла, а то я ее отравлю.  

- Я тебя тогда задушу. Ночью.

Шкет вытаращился на Женьку. Пнул собаку ногой, то есть, хотел пнуть, но не успел: Башкан цапнул его за ботинок, зарычал, не отпуская.  

Женька крикнул: «Нельзя!» и пес нехотя «отложил» ногу, лёг на пол.  

Парень по кличке Большой, тот, что молчал до этого и втыкал в стенку самодельную финку – заточку, повернулся к ним, сказал:  

- Шкет, отзынь от Голубя. А ты, Голубь, почитай что-нибудь вслух. Про Гамлéта.  

Женька охотно взял с кровати толстую книгу в кожаном переплете, стал искать страницу.  

Тут Яков всунулся в дверь:  

- Голубев, опять шпану свою сюда навёл? Места вам мало? Ну-ка, давайте отседа, - и незаметно кивнул Большому…  

Яков и Большой вышли на балкон. С него хорошо просматривались пути сортировочного узла, к которому вплотную подходил заводской забор.  

- Гляди, Большой. Вон, видишь, состав у самого забора. Уходит ночью. В два часа.  

- Так…  

- Теперь гляди. Светлый вагон.  

- Четвёртый от угла забора.  

- Светлый, в общем. Я охранника отведу. Выпить, там, закусить. А вы дело сделаете. Только через крышу. Тихо. И кидайте мануфактуру на территорию. Заводскую, понял. Под самый забор.  

- В завод? Зачем?  

- А куда? На путя? А потом собирать? Нет. За забор. Там бурьян. Сделаете и смывайтесь. А как поезд уйдёт – по канаве, под забор, а там тебя мануфактура ждёт. Только сюда не носить. Усёк? К Симке!  

- А охрана заводская на проходной?  

- Нынче там Нюрка Козлова. Голубя нашег к ней подпустите. Пущай разжалобит…  

…Женька шёл по переулку, сдвинув шпанскую кепчонку-шестиклинку на лоб; Башкана держал за ошейник, намотав на руку цепь. Кто к нему подойдёт обидеть?  

Переулок изменился. Кое-где появились заборы. На крыше одного из домов раскатывали рулон толи.  

- Эй, Голубев! Чтой-то грозный стал! – крикнула женщина с крыши.  

Женька молча поднял с земли какую-то корягу не корягу – кочерыжку что ли – и швырнул ее на крик.

- Вот фулюган! Совсем распустился!  

Женька вышел из переулка на улицу. У столба стояли взрослые ребята – «компашечка» – среди них Большой. Он поманил Женьку пальцем.  

- Вон, Ленка с фраером.  

Женька посмотрел – Лену парень провожал. Симпатичный парень. А как подросла и похорошела Лена! Копия – мать в молодости.  

- Предупреди, - процедил сквозь зубы Большой. – А то и перышком пощекотать можно.  

Женька двинулся в сторону сестры. Та остановилась, взяла за руку провожатого. Женька подошёл, потом

– «Фас, Башкан!» - пустил собаку на парня. Тот подобрался весь, но пёс не долетел до него – Женька цепь на себя дёрнул резко. Это он так на испуг брал.  

- Башкан! Женька! – Лена так растерялась, что не смогла ничего больше сказать, только парню: – Это мой брат.  

- Здравствуй, Женя, - парень вел себя спокойно, уверенно.  

Женька даже не взглянул на ухажёра. Он Лене в глаза смотрел. Цыкнул слюной сквозь зубы в сторону, почти закричал сестре:  

- Теперь тебе замуж приспичило? Валяй! И в путь, да? Только поскорей. А то Большой его попишет. Скажи ему, чтобы не рыпался. Попишет. А меня не уговаривай. Я никуда не поеду. Здесь буду. Всегда!

… Ночью Нюра Козлова несла дежурство у проходной – ходила по территории завода на своем участке вдоль забора. Толстая – в шинели, подпоясанная ремнем. С винтовкой на плече. Одна лампа на столбе едва освещает «объект» – кусок участка, за который она отвечала.  

Что-то зашуршало, потом стукнуло по забору. Нюра вздрогнула, резко повернулась. Над забором голова Женькина появилась.  

- Кто там? Стрелять буду! – пригрозила Козлова.  

- Тёть Нюр, это я, Женька. Мне…  

- Ну-ка слазь! – резко приказала Нюра. – И марш домой. Слазь с забора, я тебе говорю! Женька спрыгнул – слышно было, как он приземлился. Потом позвал из-за досок:  

- Тёть Нюр… Мне некуда идти… Ленка жениха привела… А наверху спать холодно. Можно я к тебе. В сторожечку.  

Нюра Козлова женщина чувствительная, жалостливая. Она пустила слезу, ответила растерянно:  

- Не положено посторонним-то…  

- Я же не взрослый.

- Всё равно. Могут проверить. Ты бы шёл к нам, - они шагали, разделенные забором, вдоль него к проходной, каждый со своей стороны.  

- Я дядю Андрея боюсь.  

- О. Господи!  

- Я есть хочу. Голодный я. Вот что.  

- А что ж Яков?  

- В отъезде он. Всё запер.  

Нюра откинула крючок двери в проходной, впустила Женьку в сторожку.  

- А у меня и нет ничего, вот несчастье-то! Знаешь что? – она сняла винтовку, прислонила к печи, Давай-ка, только быстрей, я тебя домой сведу…  

Нюра вела Женьку по улице, втолковывала:  

- Андрей любит тебя, озорника, душой за тебя болеет. А ты – боюсь. Глупой ты. Не его надо бояться…  

А по насыпи заскользили тени – команда Большого за свое дело принялась…

* * *  

Состав ночью не ушёл. Утром кражу обнаружили по развороченной крыше вагона. У обворованного вагона суетились охранники, железнодорожная милиция, следователи, путейцы…  

Яков и Большой тайком наблюдали с мансарды.  

- Такое дело сгорело! – Большой прошевелил губами ругательство. – В два часа, в два часа… Уходит… -

Схватил Якова за ворот рубахи: - Я тебя, падла трехпалая, тут на чердаке и закопаю.  

- Кто ж знал, что отправку-то перенесут? Сведения точные были!  

- Точные! Всё. Надо линять. Линять отсюда не медля.  

- А чё ты в портки наложил? Товар найдут – нас не найдут. А убегёшь – на себя наведёшь. И на всех. Иди на улицу, гуляй спокойно…  

Нюра Козлова стояла в проходной, смотрела, что там на линии произошло. Собака даже появилась, ищейка, люди, что на смену шли, задержались немного полюбопытствовать, а кто от смены освободился, в толпу сбивались.  

Лена шагнула в проходную. Козлова остановила её:  

- Бесстыжая! Совесть свою и где оставила? Хахалей на ночь водишь? Тьфу! – сплюнула.  

- Теть Нюр, да вы что?  

- А Женьку в ночь – на улицу? Не кормленного?

- Женька вчера поел и ушел, шлялся где-то. А ночует он наверху до холодов. С псом своим. А я к себе пока никого не вожу. Я не Симка. Вы меня с ней не путайте и не равняйте.  

Лена пошла, а Козлова рот рукой прикрыла – то ли от удивления, то ли чтоб не сказать ничего…  

… На огороде ребятишки Козловы и Женька костер палили из ботвы и картошку пекли. Соседка выбежала на поляну, закричала:  

- Минька, Толька! Мать в тюрьму забирают!  

Ребята сорвались с места, припустились по переулку, Женька с ними, сзади Башкан. Вылетели на улицу, смотрят: ведут два милиционера Нюру Козлову к машине. Народ стоит, молчит, ничего не поймёт. Дети к ней кинулись, а их оттеснили тут же. Нюра в машину садилась, повернулась:  

- Отцу скажите, не преступница я. Знать не знала, ведать не ведала. И сейчас не знаю, - она посмотрела на детей, по людям взглядом скользнула, на Женькины глаза натолкнулась.  

А он вытаращился, будто что-то соображал лихорадочно. И уж когда машина коробочкой махонькой в конце улицы сворачивала, выдавил из себя:  

- Гад я. Вот что, - и побежал, что-то крича, за машиной.  

В мансарде Яков угощал Большого спиртом: зубами вытащил из зелёной бутылки черную резиновую пробку, понюхал – «Чистый!», разлил по стаканам, себе поменьше, Большому до краёв, заткнул пробку на место.  

- Ну, за обчее дело!  

Допить не успели – грох – дверь отлетела, Женька, как псих, ворвался. Большой даже поперхнулся.  

- Тетю Нюру забрали! Ни за что!  

- А тебе какое дело? – злое лицо Якова стало страшным.  

- Это я виноват. Я увёл её ночью.  

- Ну, пойди и скажи. Что ты её увёл. Её отпустят, тебя в колонию.  

- Это ты, гад, ты всё подстроил! – Женька бросился на Якова. – Ты, фашист!  

Яков сгрёб тремя пальцами Женькино лицо, и Женька отлетел в угол.  

- Щенок Ванькин, пролетарий…  

Женька хотел встать. Большой прижал его ногой к полу:  

- Лежи, сука, не рыпайся!  

- Вот, Большой, кого придется закопать-то. Только не здесь, не на чердаке. А подале отседа, в Балашихе. В лесу.

Бандит хотел ударить Женьку ногой, но тут молнией влетел Башкан и свалил обидчика.  

Женька метнулся к балконной двери, перекатился через перила на шиферную крышу террасы, вскочил и одним махом прыгнул вниз. На куст смородины.  

А сверху уже, ощерившись, раскинув руки – в одной блеснула финка – летел Большой. Женька прянул от куста, но Большой поймал его за ногу, замахнулся… Бомбой упал на него Башкан, сбил своей тяжестью. И удар бандюги пришелся не точно…  

И когда Женька, окровавленный, свалился с забора под ноги Лены, теряя сознание, и, увидел, как в сад перемахнул тот парень, её «жених», - сзади, там, у террасы, раздался предсмертный крик Башкана.

* * *  

Женька лежал дома, в постели, выставив из-под одеяла перевязанное плечо, и читал толстенную, старинного издания, книгу. «Шекспир» - блестело местами старой позолотой тисненое слово.  

Вошел дядя Андрей. С кошелкой.  

- Здравствуй, Евгений.  

Сел рядом, на табуретку, деревяшку, как всегда выставил, взял из его рук книгу.  

- Ты, Евгений, это прочтёшь, когда вырастешь. А надобно тебе сейчас другие книги читать. Учиться, в общем.  

- Чему учиться?  

- Как честно жить.  

- А как жить честно?  

- Как все люди. В школе заниматься, работать…  

- Вот вы трудитесь честно, а даже протез хороший не можете себе купить…  

- Дядя Андрей помолчал. Ответил медленно, тяжело:  

- Тогда живи как Яков. Третьего способу нет. Не ищи. Зря время не трать.  

- Дядя Андрей! Я… - Женька завозился…. -

Лежи, лежи Евгений и думай. Не маленький уже. Детство твое кончилось. Хотя, может, его и не было у вас. А протез я в будущем месяце получаю новый и бесплатно. Так вот… Лежи. Да, на вот, – он достал из кошелки пилотку со звездой и положил ее на одеяло. – Твоя, помнишь? Держал для случая. Думал, Иван вернется.

Заблестела, засверкалась звезда на пилотке. Пролетели от нее золотые лучи, попали в Женькины широко открывшиеся глаза и зажгли в них огоньки радости.  

- Спасибо, дядя Андрей!  

- Да, и вот ещё, - Козлов вытащил из кошелки щенка и пустил его на одеяло.  

Щенок зателепал, виляя хвостиком, к Женьке, лизнул его в щеку раз, другой, в губы…  

- Башка-а-а-н!…

* * *  

Распушив паровые усищи, кричал заводской гудок, определял, кому на смену, кому со смены.

Распахнулись заводские ворота. Пошла смена – рабочие люди, и среди них – Женька, в своей пилотке. А машинист паровоза дядя Лёша весело подыгрывал заводскому гудку гудком паровозным: «Ту-ту! Ту-ту! Привет!» И выставив чумазую рожу, салютовал рабочему классу черной от мазута ладонью. А потом сунул руку вниз и дал им пару. Привет работягам!  

Счастливого тебе пути, Женька! Счастливого тебе пути, Пролетарская улица!

Мы выросли. Мы вынесли войну!

Прошли послевоенные мытарства…

И детство, незабвенную страну

На улице булыжной Пролетарской

Я в памяти ревниво берегу,

Ироний и насмешек не прощаю.

На том оно осталось берегу,

Но я не расстаюсь с его вещами.

Давно я не живу в его стране,

Но память не скупа, мне память светит.

Рабочее начало есть во мне,

Хотя «Из служащих» всю жизнь пишу в анкете.

И в день сегодняшний, в судéб лихой черёд,

Нет-нет да оглянись, сынок, с пригорка.

Не забывай, как вытянул народ

На жмыхе, на очистках да на корках…

Спасибо, улица, за то, что ты была

Наставницей для нас и педагогом,

Взрастила, научила, подняла.

Благословила каждого в дорогу.

И многих вразумила навсегда,

Дав крепкою рукою твёрдой встряску.

Я шлю тебе поклон через года:

Спасибо за рабочую закваску!

Когда-нибудь на шарике Земли

Мы будем жить, добро даря друг другу,

Так жить, чтоб если встать они смогли,

Погибшие в войне, то нам пожали б руку.

Но нет ещё покоя для людей,

Микроб войны всё над планетной кружит,

Находит почву для своих идей –

И снова пепел, кровь, и боль, и ужас…

И матери, баюкая детей,

Глядят с тревогой на телеэкраны,

Где каждый день из кадров новостей

Нам свежие показываю раны.

Я вспоминаю улицу свою.

Я думаю о будущем, о внуках.

И в строй бойцов стихом своим встаю,

Чтоб внуки мне потом пожать хотели б руку… Когда ты слышишь чей-то злобный бас,

Когда ты видишь беззащитных тщетность,

Припомни всех равняющий фугас,

Тротила расточительную щедрость.

И если бьют в полградуса правей,

Стволы словес бесчестных целя в друга,

На трассу пуль бросай себя скоре,

Высчитывая отраженья угол.

И слава будет нам одна и честь.

Ты цели этой жизнь отдай и дар свой.

И может быть, потомки скажут: «Есть,

Есть доля с улицы булыжной Пролетарской!»

 
Электронная почта: chichev_ui@mail.ru Разработка сайта «Бригантина»

© Юрий Чичев 2009