Чичев Юрий Иванович

Юрий Чичев. Сыщики из Юдановки. Дело № 8 "Картофельное"

           Дрюня, утомленный трудовым перевоспитанием на молочной ферме,  то есть  уборкой навоза из стойл, утомленный, несмотря на ежедневное трехразовое употребление по пол-литра парного молока, отпросился у матери порыбалить. Сердце доброй доярки дрогнуло, и она отпустила сына. Чтобы не попасться на глаза отцу, Дрюня махнул на озеро Глубокое и всласть обловился – надёргал окуней и подлещиков-ладошников – с добрую мужскую ладонь. Тащил он  добытое добро на кукане уже под самый закат. Солнце ещё бросало на Юдановскую окрестность последние лучи из-за леса, когда наш рыболов пересекал большое поле, на котором уже начали убирать ранний картофель. На дальнем от Дрюни крае поля виднелись транспортёры – там временно расположили картофелесортировальный пункт.

       Острый сыщицкий взгляд сразу засёк недоброе: возле пункта стоял грузовой автомобиль, транспортёры работали, грохоча, в общем, полным ходом шла несанкционированная погрузка.

       «Воруют!» - первое, что вспыхнуло в почти профессиональной голове юного сыщика. «Эх, жаль, Витька рядом нет!» - это второе. И третье, как водится: «Что делать?»

       Тут грабитель – кто такой, издали не разобрать – выключил транспортёр («Нахапал!» - высветилось в сыщицкой голове), завёл машину, и она, загруженная доверху ранним картофелем («нашим, колхозным!»), медленно тронулась с места.

       Ни о чём больше не думая, Дрюня-Ватсон ринулся в погоню, цепляясь на бегу босыми ногами за картофельную ботву. Рыбу и снасть он, однако, не бросил. Пока машина медленно набирала скорость,  Дрюня  домчал  до  её  заднего  борта,  закинул  в  кузов удочки и кукан с рыбой, потом уже сам повис на борту, нашёл ногой опору, перевалился через борт на картошку и распластался на ней. Потом, дрыгая руками и ногами, почти зарылся в картошку и притих. В пору было отдышаться.

        «Куда ж мы едем?» - лихорадочно соображал сыщик, пытаясь определить направление движения по тому, как машина делала повороты то влево, то вправо… «И на номер я в панике своей не взглянул… Хоть бы высунуться, посмотреть…». Но так можно было выдать себя.

       «Долго ли мне кататься, на ночь глядя?» - размышлял Ватсон. Очень хотелось почесать левую ногу. Солнце к тому времени село. Машина катила уже в плотных сумерках оканчивающегося лета.

       К удивлению юного сыщика путь оказался недолгим. Машина вскоре замедлила ход, потом круто повернула, заезжая куда-то, судя по всему, и остановилась. Водитель не заглушая двигателя,  покинул кабину, хлопнув дверцей. Потом скрипнули ворота. Водитель вернулся в кабину. Машина тронулась, проехала еще с десяток метров и встала. Мотор смолк. Опять металлически хлопнула дверца кабины. Скрипнули деревянные ступени, глухо, деревянно стукнула дверь. «В дом ушёл», - решил Дрюня, и наступила страшная, криминальная тишина.

       «Где ж это я?» - теряясь в догадках, лихорадочно соображая, сыщик-рыбак осторожно сполз на землю и…

       …И оказался во дворе собственного дома!

       Тишину расколол громкий голос отца на террасе:

       - Мать, а Дрюха-то где?

       - Да я это…   Устал он… Я его пораньше   отпустила… Спит уж, наверное… Намаялся он нынче на навозе с вилами-то. Задал ты ему каторгу…                                                                                                             

       - Ничего, будет знать, куда можно свой нос совать, а куда не положено…   Кинь полотенце. Пойду во дворе умоюсь.

       Дрюня за это время успел достать из кузова улов и снасти, кинул кукан в бочку, а на последних словах отца пулей влетел в свой сарайчик и нырнул под одеяло, не раздеваясь, и притворился спящим…

       Отец, конечно, полез в бочку за водой, наткнулся на рыбу, отнёс ее в дом, крикнув жене: «Вот тебе презент от твоего каторжанина!», потом долго плескался у бочки, сладко покряхтывая от удовольствия и отдуваясь. Заглянул в сарайчик к сыну, постоял над ним, ничего не сказал, вздохнул и ушел в дом…

       А бедный сыщик лежал, натянув на голову тонкое каньёвое одеяльце и трясся от слёз, которые без остановок мочили маленькую подушку. Сначала его колотил озноб. Потом бросило в жар, и он скинул с себя одеяло, стянул одежду. Он не мог понять… Он не мог поверить… Мой папка вор что ли? Нет,

не может быть! Никогда! Никогда! А машина с картошкой во дворе – это ведь факт. Не выдумка, не чья-то сплетня, ты сам на этой картошке въехал в свой двор. Это ведь, как сказал бы Витёк, улика! Да ещё какая огромная и неопровержимая: на четырёх колесах, с тремя тоннами картошки…  Значит, мой батя не лучше Кольки Чухнова? Тот зерно в комбайне к себе во двор возил, а мой, значит, картошечку… Картины одна другой криминальнее заполыхали в воспламенённом воображении доктора Ватсона.

       Картина первая: вот он входит в дом вместе с Шерлоком Холмсом и милиционером. Отец в страхе поднимается со стула, а сын застёгивает на руках родного бати стальные браслеты -наручники…

        Картина вторая: отец выпрыгивает в окно и убегает огородами, а Дрюня ловит его широкую спину на мушку своего пистолета…

        Картина третья: целится не он, а милиционер, а Дрюня вдруг выбивает приёмом карате у него из рук пистолет и выпрыгивает из окна вслед за отцом…

       Катина четвёртая: они с батей на рынке лихо распродают картошку…

       Что же делать? Утром бежать к председателю или к Витькиному отцу и сказать, пока не поздно, что на их дворе стоит машина с картошкой, а кто пригнал, неизвестно?       

       Картина пятая: на рынке подходят два мента и арестовывают отца, сажают его в милицейский зарешеченный «Уазик», отец смотрит на сына сквозь решётку и что-то кричит ему…

       «Что ж я, - думал в лихорадке Дрюня, - как Павлик Морозов что ли, настучу на отца родного? Ну, украл, пусть украл, это дело взрослое,  нечего мне в него нос совать…» - успокаивал он себя тут же. Но покой не приходил. «Ох, - вздрогнул Дрюня, - чего ж я голову ломаю. Спрошу его завтра сам: «Откуда  картошечка, и куда?»  Но тут же он сник, потому что понял, что задать такой вопрос отцу ему не хватит духу… «Ты слабак что ли?» - сам себя спросил Дрюня и,  отмахиваясь от самого себя, издеваясь над самим собой, прошептал вдруг: «Слабак. Слабак, ну и что?»

       И всё поехало сначала, всё пошло по второму кругу: и прежние картины замелькали как на экране телика  вперемешку с новыми, еще более криминальными, с применением холодного оружия, погоней, с собаками-ищейками, с бронежилетами и автоматной стрельбой. И в картинах тех Дрюня раздваивался на сыщика  и  любящего  сына.  И  Дрюня-сыщик  мчался, щелкал  наручниками и затвором автомата, ловил  преступника,                                                                        торжествуя победу. А Дрюня-сын плакал, грудью закрывал батю от пуль, и гнал куда-то машину, а рядом, упав ему головой на плечо, трясся  на сидении раненый отец….

       Это была самая чёрная ночь в юной Дрюниной жизни, самый тяжкий миг… И не мог он уже понять, явь ли это, сон ли… «Гони, Дрюха, гони!.. – хрипел раненый отец. – Дрюха… Дрюха…»

       Холодная отцовская рука легла на горячий лоб сына:

       - Дрюха, сынок, ты что, заболел?

       Ватсон из Юдановки нажал на тормоз, остановил машину, выключил мотор… и открыл глаза.

       Над ним склонился отец. В окошко били тёплые  лучи проснувшегося солнышка.

       - Где мы, па? – спросил сыщик.

       - Как где? – опешил отец. – Дома, конечно. Ты так кричал, что во дворе слышно было. Перепугал нас с матерью!

       - А ты сильно ранен? – опять спросил сыщик, не ориентируясь во времени и пространстве, в яви и сне.

       - С чего ты взял? – забеспокоился отец. – Да живой я, живой, в порядке. В полном порядке. А ты не заболел?

       - Я? – вдруг строго спросил Дрюня, приходя, наконец, в себя. - Я здоров. Но я хочу с тобой поговорить…

       - Некогда, сынок. Давай вечером, а? А пока мамка дома, пойдём оладушек теплых поедим. Вставай, умывайся и приходи. – И отец вышел из сарайчика. Дрюня выбежал следом и спрятался за машиной.

       И тут он услышал разговор родителей:

       - Ты далеко сейчас, Петя?

       - Я-то? Да вот, надо задание начальства пораньше выполнить: картошки   молодой  отвезти  в  наш   подшефный  детский  дом, а оттуда в Калугу за новыми движками. Так что могу быть поздно…

       Дрюня умывался в бочке и никак не мог смыть слёзы, которые всё текли, не унимаясь, а на душе                         

 пацана становилось тепло и светло. Плакал он оттого, что так  некриминально и счастливо разрешилась история, которую он сам выдумал и сам себя терзал ею всю эту кошмарную ночь. А душа ли-ко-ва-ла!

       Наконец, он сунул свою, почти профессиональную сыщицкую голову глубоко в бочку, посчитал в уме до пятнадцати, рывком выдернул светлую дурацкую башку наружу, расплескав воду и заорал так, что куры шарахнулись:

       - Па-а-а-па! Папочка! Возьми меня с собой!

       А потом кинулся отцу на шею и стал его целовать, приговаривая:

       - Возьми, любимый, папочка, возьми с собой!..

       А мать стояла на крыльце с открытым ртом: такого доярка даже в кино не видела.

       Потом, в кабине, по дороге, юный сыщик напевал мысленно под гул мотора: «Бал-да ты, Дрю-ня, бал-да! Бал-да ты, Дрю-ня, бал-да!..»

       Надо ли говорить, что записи отчета об этом «картофельном» деле в следственном дневнике Витька Арсеенкова, начальника сыщицкого бюро, Шерлока Холмса из Юдановки вы не найдёте.

 
Электронная почта: chichev_ui@mail.ru Разработка сайта «Бригантина»

© Юрий Чичев 2009