Чичев Юрий Иванович

АРТИСТ ХОРА

А случилось это вот как. Приехал Иван Павлович с отцом и матерью в столицу. Брат Петр отбыл дальше, в Тверь, осел там в сапожной артели. Сестра Мария с мужем Степаном Нестеровым – на Фрезере, под Москвой, нашли клочок земли среди сотен железнодорожных путей, там Степан на пару с братом своим Яковым то ли купили, то ли построили дом  на две семьи. Степан возчиком устроился, Яков на путях.

Отец поначалу работал на строительстве Тушинского  аэродрома, ютились по сараям, дед с бабкой с ними делили полупоходную жизнь. Потом стал он возчиком в Кучино, по Горьковской железной дороге, на стройке ОГПУ. И снова – сараи, таборничали, как цыгане. В общем, очень жизненно точно подметил товарищ пролетарский поэт: «Под старою телегою рабочие лежат. Сливеют губы с холода…» Всегда, читая или слушая эти строки Маяковского, представлял я под этой телегой родителей своих, малограмотных, тамбовских. С Зоей, дедом да бабкой, коих мне в жизни повидать не довелось, да новорожденным Витенькой, маминым первенцем. Он умер от воспаления легких в подтележном рае грудным младенцем на руках у Клаши – не донесла она его до больницы. А Павел да Ульяна еще до этого в Никольском возле храма упокоились. А Клаше сон был вещий: приходит к ней свекровь Ульяна и говорит: Клавдия, когда будете хоронить Витю, откройте мой гроб и положите то, что забыли положить. Клаша проснулась в ужасе, прижала сына к груди, мужа разбудила: Вань, так и так… Да брось ты всякую ерунду, хмыкнул он спросонок,  обнял жену и захрапел. А как горе стряслось и хоронили сынка, крышку гроба Ульяниной домовины подняли, глянули – а там действительно не было у нее в руках «пропуска» – бумажки с молитвой. А Клаша потом всю жизнь боялась снов.

Возил отец грузы всякие – кольца бетонные, песок, щебенку, кирпич; и возчик и грузчик: кольцо один сам закатывал на телегу запросто. В ближайшей  церкви прирабатывал – пел в хоре, в рабочем клубе в самодеятельность записали, синеблузник. Вместе с другом своим  моршанским Николаем Видяпиным.

Как-то в клубе подошел к ним один человек интеллигентного вида, думаю Богом посланный, и говорит: что ты,  Иван, попусту свое золотое горло тратишь. Надо бы в артисты,  Большой театр тебе по плечу. Там, между прочим, сейчас конкурс в хор объявлен. Поезжай, вся жизнь изменится, вот увидишь.

Отправились друзья в столицу вместе, Иван – второй бас,  Николай – октава. Нашли театр, записались на прослушивание. Желающих – сто человек, а мест всего четыре. А наши-то куда со своим церковно-приходским…

Уехали извозчиками, вернулись артистами хора ГАБТ СССР. Вот так.

В поселке на станции Никольское дали отцу комнату. Пошла жизнь своим чередом.

Зимой 1933 года случился пожар, дом  в Никольском сгорел. Клаша тогда на сносях была, Лиду носила, успела только сама выбежать на улицу: в одной руке Зою держит, в другой – боты фетровые. Как раз в театре в Москве дали квартиру солисту Ивану Скобцову. А его площадь за выездом – артисту хора Ивану Чичеву. Шестнадцатиметровая комната в доме с мансардой в городе Перово на Пролетарской улице, дом 203, аккурат возле Кусковского химзавода, точно посередине между двумя железнодорожными платформами Кусково и Новогиреево Горьковской железной дороги. Теперь Перовский район столицы.

Переехали, новый 1934 год встречали втроем, а вскоре стали жить вчетвером: 6 марта Лида родилась, перовская уроженка, сестра моя.

А в театре Ивана Чичева поставили в очередь на жилплощадь. И простоял он в этой очереди аккурат 20 лет. И сунули власти театральные опять нас «за выездом» в коммуналку, на площадь, освободившуюся после семьи главного художника театра В.Ф.Рындина, справившей новоселье в новом театральном доме на улице Чайковского.

Я родился 5 января 1938 года в Перовском роддоме. Где-то затерялась в бумагах справка из этого учреждения: «Дана Голубевой Клавдии Николаевне в том, что 5 января 1938 года она благополучно разрешилась младенцем мужского пола». Ах, как прекрасно написано обо мне! Скажет ли кто-нибудь, прочтя мои записки, что Чичев Юрий Иванович благополучно разрешился произведением мемориального жанра? Дай-то Бог!

Иван работал в театре, пел и учился искусству пения, привыкал к театральной жизни. Маму обучали «светской» жизни интеллигентные дамы и соседки Наталья Сергеевна и Валерия Леонтьевна Доброхотовы и готовить, и дом содержать, и манерам, и речи правильной. Надо сказать, Клаша, в отличии от сестер своих, говорила чисто, без деревенских «идеть» и «надоть», как и отец, между прочим. Контраст был особенный, если в гости приходила тетка Маша, отцова сестра. А когда Иван Павлович придеть? А Варвара, как утром станеть перед зеркалом, так и стоить, и стоить, и стоить до полудня…

Дом наш – это бывшая теплая дача рубленая. Крыша острая, не ломаная, как сейчас, «гробиком», под ней – мансарда, фанерная комната, оклеенная изнутри керенками, а в темных углах под крышей – старинные журналы «Нива». На фронтоне дома – жестянка с эмблемой какого-то страхового общества 1886 года.

Пошла Клаша на ликбез, в «Школу взрослых», ее учебники еще и после войны в доме долго валялись. Однажды отец принес ей подарок – пакет с чем-то. Вручил ей его утром, уезжая на репетицию. Клаша развернула бумагу и ахнула: платье чудное, с кружевами, оборочками, с пояском! Надела обновку – и  в Перово, в школу на учебу отправилась. Сидит на уроке, подарком гордится. А сзади толкает ее великовозрастная одноклассница и шепчет: «Гражданка! Что же вы в ночной рубахе-то в класс заявились!» Мать как подхватилась, покраснела и, сгорая со стыда, побежала через Перово домой, и чудилось ей, что все на нее  смотрят, пальцами показывают и хохочут. Простота хуже воровства.

Мама так и не стала «дамой» – женой артиста, жизнь ее ушла на детей, на стирку да на готовку, на крахмаление подворотничков для отца. Но она пересмотрела весь репертуар ГАБТа по контрамаркам, любила оперу и, помню, подпевала радиоприемнику, когда передавались оперные трансляции, узнавала музыку.

Зоя росла, ходила в школу, нянчила Лиду, потом меня, Лида уже ей помогала. К очередным родам приезжала из Моршанска тетка Дуня, ставила на ноги и мать, и младенца, сначала помогала с Лидочкой, потом с Юрочкой… За сестрой и племянником притопала по морозу, принесла для маленького пеленки и одеяло. В это все холодное и завернули меня дуры-няньки, не додумавшись прогреть-прогладить. Принесли меня на Пролетарскую, 203, а через неделю мама со мной в больницу легла: образовалась у меня от прохладного патронажа двустороннее крупозное воспаление легких. Выжил, спасибо Господи, на всю жизнь остался с хроническим  бронхитом. Но тетка Дуня меня дождалась и долго выхаживала Арина моя Родионовна – Евдокия Николаевна Солдатова.

Мама носила свою девичью фамилию почти до начала войны. Они с отцом повенчались, так и считали себя законными мужем и женой. Театральные друзья, узнав о таком факте, пристыдили Ивана и припугнули: что с тобой случись, Клавдия останется без пособия на себя и детей. И только тогда они сходили в ЗАГС, оформили брак и мама взяла фамилию отца. Так что я  незаконнорожденный, представьте себе.

Иван Павлович делал певческие успехи. Недаром учителя его были – старинные ГАБТовские педагоги, еще дореволюционной школы. Об отце даже написали в газете «Советский артист» как о молодом, подающем надежды хористе. Ивана Павловича эта статья, конечно, взволновала, гордыню зацепила. А он уже фасонился по примеру коллег,  и бабочку носил, и ножнички маникюрные в портмоне таскал. Вот он в  электричке и стал этими ножничками аккуратно статейку вырезать, чтобы носить в портмоне да при случае, хвастаясь, показывать в компаниях. А на лицевой стороне газеты портрет отца народов был напечатан. Ножнички по портрету аккуратненько и прошлись. Отец не заметил, зато обратил на это внимание ретивый гражданин напротив. Не доехал в этот день до дома артист хора. Сутки продержали в каталажке на Курском вокзале, пока не выяснили, что за личность так вольно обращается с изображением И.В. Сталина. Отпустили, припугнув тюрьмой, если что еще подобное выкинет.

Отец пел во всех спектаклях. За тридцать лет работы в театре – ни одного больничного, ежегодно у него самый  высокий показатель по сценовыходам. Очень скоро стал ведущим в группе вторых басов. Нескольких хористов сманили в Ансамбль песни и пляски, к Александрову, отец отказался, остался в театре. Ему предложили учиться дальше, на солиста – тоже нет, из-за той скрытой детали биографии. Для себя придумал успокаивающую отговорку: лучше быть первым в хоре, чем  неизвестно кем  в солистах. В те годы кадровики принуждали служащих регулярно заполнять анкеты, которые потом сверялись. У отца был черновик, по которому он шпарил, как школьник по шпаргалке, свою автобиографию.

Из черновика автобиографии отца, писанной им собственноручно в 1944 году (пунктуация и стилистика сохраняются): «Я Чичев Иван Павлович родился  5 июля 1906 года в селе Карели Моршанского района Тамбовской области. Сын крестьянина. В 1917 году работал в семье отца сапожником и занимался крестьянством. Пению учился в церковном хоре пел в соборе в городе Моршанске брал частные уроки у преподавателя Леонова. В 1930 году приехал в Москву работал на заводе 45 металлстрой возчиком на постройке О.Г.П.У. №27. В 1931 году 10 сентября был принят по Конкурсу Артистом хора в Большой Театр С.С.С.Р. В 1932 году занимался при театре постановкой голоса у преподавателя Боровкова. В 1933 и 1934 годах занимался постановкой голоса при театре у преподавательнице Гандольери. В 1935 году занимался при театре муз. грамоте у хормейстера Степанова В. П. В 1936 и 1937 году занимался постановкой голоса при театре преподавательнице Капелли…»

В первой анкете Иван скрыл факт служения в церкви дьяконом, написал, что крестьянствовал и сапожничал в семье отца. И все. А дальше уже признаваться было опасно. Почему скрыл?

А что скрыл еще? – начались бы вопросы… Конечно, близкие друзья знали об этом и посмеивались, вон Максим Дормидонтович Михайлов не скрывает, что дьякон, а ты что? Да ты его за пояс заткнешь. Да не заткнул же, а теперь чего говорить…

Да, отец испугался последствий, которых могло бы и не быть. И вся жизнь могла бы пойти по-другому. Анкета давила отца, прижимала. И когда становилось невмоготу, он искал утешение в стакане с вином. Становился весел, раскован, беззаботен, озорничал: носил от колонки три ведра за раз – два в руках и одно в зубах – публику тешил. Он был силен: лошадь за грудки поднимал, бетонное кольцо один накатывал на телегу (кажется, я повторяюсь), не боялся шпаны, мог запросто ввязаться в драку: Коля, подержи калоши, говорил другу, снимал калоши и в три удара рассеивал шпану.

Любили артисты из ГАБТа посидеть после спектакля в ресторане «Иртыш», что был напротив «Савоя», как раз сейчас это левый угол «Детского мира» на Лубянской площади. Похаживал с ними туда и М. Д. Михайлов.  Ну, как водится, выпьют, закусят да и песню затянут на радость публике. Споют и соло. Какому артисту хора этого не хочется, пусть даже и в кабаке. Попросят и Михайлова выступить. Тот спесь не проявляет, не отказывается. Встанет, но прежде чем затянуть любимую «Постой, выпьем, ей Богу, еще…», повернется к артисту хора Ивану Чичеву и скажет: Иван, ты, пожалуйста, после меня не пой, не позорь меня, ладно? – и загудит… (Эта история – в пересказе друзей отца, сам он никогда не хвастал, дорожил мнением Михайлова.)

 

 
Электронная почта: chichev_ui@mail.ru Разработка сайта «Бригантина»

© Юрий Чичев 2009