Чичев Юрий Иванович

АРТИСТ ХОРА. Продолжение

В один из летних отпусков пригласили его участвовать в театрализованном эстрадном спектакле «Два корабля», в котором отцу поручили скромный выход машиниста, и он пел могучим, раздольным басом:

 

Ты вахты не кончил, не смеешь бросать.

Механик тобой не доволен.

Ты к доктору должен пойти и сказать,

Лекарство он даст, если болен.

 

Где-то в архивах да у коллекционеров есть пластинка с записью первого исполнения песни «Раскинулось море широко». Пели трое: тенор, бас И.П. Чичев и Л.О. Утесов. Но на этикетке пластинки стоит одна фамилия Утесова. Остальных не удостоили. Между прочим, нарушив авторские права исполнителей. Да что ж теперь поделать. Разве что попросить Виктора  Татарского на радио поискать эту запись. Пластинку-то в семье сначала заиграли, а потом раскокали.

Но отец гордился этим фактом биографии и даже выпячивал его в анкете: «В 1938 году участвовал в В.Т.О. в постановке («Два корабля») с Л.О.Утесовым, где пел соло, что и записана пластинка…»

Простим ему стилистический казус: с трудом давались деревенскому мужику речевые обороты, но он с лихвой окупал этот недостаток талантливым пением…

Вот так и распределились судьбы моих родных перед войной: мы в Новогирееве под Москвой, тетка Маша с семьей на Фрезере, мамины сестры в Моршанске, Маруська-Цыганка с Филиппом Ивановичем в Ворошиловграде.

Жили, несмотря ни на что. Жили те, кто перенес и  Гражданскую войну, и  историческую необходимость коллективизации, и революционную бдительность отдельных граждан. Жили все, кому повезло или удалось проскользнуть сквозь ячейки сетей, которыми отлавливали инакомыслящих,  «врагов народа» и прочий подозрительный и вредный элемент. Жили, пытаясь найти для себя хоть какие-нибудь опоры в новой жизни, находили их, начинали в них верить, ловя подсказки из газет, радио, литературы и кино.

Клаша верила всему, что показывали на экране, ведь она, как и героиня Любови Орловой в «Светлом пути», тоже была из деревни, и хотя сама не работала, экранную жизнь переживала как возможную свою… А Иван Павлович носил накрахмаленные мамой рубашки, бабочку и галстуки, видел в правительственной ложе вождей, гордился до слез своей работой, тем местом, какое ему предоставила в жизни судьба.

 

Летом ездили в Моршанск. Повидаться приходили все родственники. По маминой линии – Бекасовы, дядя Гриня и тетка Дуня с детишками, знакомые. В Карели отец не показывался, хотя и рядом они – в семи километрах. И моршанские к нам наведывались. Ну Евдокия Николаевна, та к младшей сестре регулярно прибывала; тетя Настя любила погостить, в сад «Гай» сходить – там и музыка, и ресторан, и кино, и в парке графском Кусковском погулять красиво, в бареточках лаковых пощеголять – молодая ж еще ведь. Да и кое-что добытое в столице свезти в Моршанск, дорогу оправдать… Оплакав прошлое, привыкали к новой жизни советской.

Тетя Настя двух сыновей тянула одна. Она, что меня всегда удивляло, нигде никогда не работала. Занималась шитьем. Учитывали ее как кустаря-одиночку или нет, бог знает. Портнихой она была опытной и знатной. Умела шить шубы и кожаные пальто. Промышляла и мелкой торговлишкой. Но как сбыть пошитое? Работала тайно, стука в дверь пугалась: боялась «áгентов». Сбыт возлагался на отца. В общем, челночный бизнес вовсе не новация современных оборотистых людей. Товар доставлялся к нам на Пролетарскую, 203. Отец ругался и психовал – на черта мне это надо? Но тетки умащивали, уговаривали, он понимал, что обязан им за ту помощь, которую получала его семья, мыкался с товаром по рынкам и комиссионкам. Сбывались пальто и по знакомым. Многие в Москве и Новогирееве щеголяли в Настиных кожанах и шубах.

Носил такое пальто и сам Иван Павлович. Зимой – с меховой поддевкой-безрукавкой и с каракулевым пристегивающимся воротником. Отходил он в нем всю свою творческую биографию, время от времени промазывая его нигрозином, «обновлял»; зимой – в каракулевой папахе пирожком, без отворотов, весной и осенью в шляпе. Отдавал ее регулярно в чистку и менял ленту. Полуботинки свои светло-коричневые сам латал и подбивал, прятал от грязи  в калошах и проносил, почитай, тоже лет двадцать пять. Сам сапожник, он  в свободное время все что-то подшивал, подлатывал, подстукивал, подбивал да подклеивал. Не шикарно одевался артист хора Государственного академического большого театра Союза ССР. Но на работу всегда уходил в белой рубашке с бабочкой. В хоре для него был сшит концертный костюм. Артист. Сам седьмой  в семье.

Несладко приходилось Ивану. Настю, например, надо было обеспечить дефицитной до войны продукцией – чулками да носками, а это все нервы, психовка. Все добывалось с опаской и большим трудом. Ну и крепко выпивал порой, понять такое можно. А где выпивка – там срыв, и утром сухую корочку мандариновую под язык и на репетицию. Дыши, Иван, в сторону, не дай бог, хормейстер почует.

А работу он обожал, званием артиста дорожил, театр боготворил, спектаклями восхищался. Ему нравились лицедейство и образы, которые из них лепили режиссеры и гримеры, костюмы, декорации, действа.

Открылся канал «Москва – Волга», начались регулярные прогулочные рейсы на теплоходах. В семейном архиве есть фотографии: отец и мать спускаются по сходням с парохода, вот они на палубе. Господи, какие же они веселые, молодые и красивые, мама и папа мои! Но явилась война. И вылезло, выперло все дурное и злое и проявилось вдесятеро дурнее и злее.

 

 

* * *

 

Властям так и не удалось полностью прикрыть на селе частную ремесленническую инициативу. Кожевникам  требовались хромпик и нигрозин, мыловарам – каустик. У Зои на правой ключице до сих пор белеет шрам – разъело вытекшим  из чемодана каустиком, пока она тащила его на плече от вокзала до Карла Маркса, 55. Каустик таял, как лед. Не желает сестра вспоминать о той жизни. Ругается: не было там ничего хорошего. Ну, может, перед самой войной чуть-чуть, а так – ничего. Не хочу говорить ни о чем! И ничего мне не рассказывает, как я  ни пытаюсь подступиться к ней с расспросами. А меня время  довоенное и военное волнует, тянет и влечет, не пугая и не  отвращая. Что-то там в нем осталось такое заветное и какая-то грусть-печаль притягательная, сладкая, как детский сон. Недосмотренный, недопережитый сон детства…

На память о жизни предвоенной, о «золотом веке» для моих сестер хранится фотография: стол в саду перед террасой, за столом мать, отец, на коленях у него Лида, рядом Зоя ткнула вилку в сковородку. А меня еще нет. Какие счастливые лица! Господи, зачем все это пишу? Кому в надобность? Другие времена, другие страдания и заботы перечеркнули все это напрочь, наверное. Никого ведь уже, никого нет, почти никого… Смотрю на эту старую пожелтевшую «фотку» и вижу, как начищает отец свои белые парусиновки зубным порошком, вижу, домысливаю, представляю. И кажется, что старая фотография обугливается с боков и снизу, занимается пламенем – 1941 год, 22 июня…

 

 
Электронная почта: chichev_ui@mail.ru Разработка сайта «Бригантина»

© Юрий Чичев 2009