Чичев Юрий Иванович

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. БАГРОВЫЕ НАБРОСКИ. СОМНЕНИЯ

На том месте, где когда-то, еще до нашего переселения, бывшие жильцы дома на Пролетарской играли в крокет, на гладкой, утрамбованной и укатанной для него площадке вырыли яму, накрыли ее в два наката бревнами, засыпали землей – бомбоубежище… Через несколько лет, когда мы вернулись из эвакуации, я уже осмысленно заглянул в полуразрушенную утробу этого укрытия: там стояла вода, торчала какая-то доска и на ней сидела большая зеленая лягушка. Такая же глупая, как и до первой бомбежки. Грохот войны разбудил мое сознание и заработала память. Мне было три с половиной года…

 

Я вырос не в лугах, не у озер,1*

и не под взглядом льдистых горных шапок,

не  на печеных солнцем камнях, где пасет

ленивая волна табун рыбешек шалых.

Я не вдыхал целительную синь

приморских и курортных кислородов…

Я пригорода трудового сын,

я с Пролетарской улицы булыжной родом.

С откосом рядом шла вдоль полотна,

блестя спиной рабочею булыжной.

Чуть свет вставала и звала она,

и до Москвы ее бывало слышно.

Гудел над нею властно химзавод,

и люди шли, дымились папиросы,

а на «железке» - дел невпроворот –

пыхтели работяги-паровозы…

 

Здесь я родился. Сделал первый шаг

и лоб пометил каменной печатью.

Пол-улицы сбежалось – как-никак

не хуже паровоза мог кричать я.

 

Вот наш пейзаж: забор, откос, кювет,

сады сиренью вспенены махровой…

И места для меня милее нет,

чем улица из старого Перова..

Как улица судьба моя –  точь-в-точь,

пути мои дороги с нею схожи…

 

Вы помните, плыла за ночью ночь

и землю всю охватывало дрожью?

Удар войны жизнь натрое рассек:

на «до войны», саму войну и «после»…

Сырой на щеку сыпался песок

в убежище в далекую ту осень.

Как мало память помнит о «самой»,

а «до» - от старших, по кино и книгам.

Но детство – «после» – навсегда со мной,

ни подкупам не поддается, ни интригам…

 

Прошлась война по нашим светлым дням,

сожгла заборы. И в кустах сирени

зенитки встали ,  вверх  стволы  подняв,

и трепетали листья от сирены.

Да что заборы – жизни жгла она,

и землю жгла, и в души била больно.

Будь проклят тот, кому нужна война ,

и тот,  кто снова затевает войны!

 

Что было до? Я память тороплю

и обращаюсь к старому альбому.

Подолгу изучать его люблю,

но заглянуть доверю не любому.

 

Вот у террасы вся семья. Увы,

меня еще пока  на свете нету.

Я только слышусь в шорохе травы.

И мама, может, думает об этом .

Щелчок, и  у  террасного крыльца

миг жизни той отснят , один из тысяч:

вот мама, Лида около отца,

вот Зоя вилкой в сковородку тычет…

Пускай  теперь та карточка желта –

фотограф был неопытен в работе –

и, может, кто-то скажет: «Ерунда!»,

но мне она ценней иных полотен.

Мне карточка – как в прошлое билет.

В него не грех порою возвращаться,

Чтоб в мирный день далекий постучаться

и в ночь июльскую навек с ним распрощаться,

пройти войну и после повстречаться

вновь с мирным днем, сказав всем войнам:

«НЕТ!»

 

У каждого есть памяти резерв.

Пусть там пылится мелкое, но надо,

чтоб иногда взрывалась канонадой

та клеточка, той грозной темы нерв.

И высветит сознание твое

далеких дней багровые наброски:

обвалы стен, горелое жнивье

и хат спаленных пепельные горстки.

Нам в прошлое заглядывать не грех

(в нем – многое, и в том числе – святое)

и обрывать на миг беспечный смех,

у вечного огня в молчаньи стоя…

 

Но о войне…

 

20 марта 1995 года, 23 часа 55 минут. Вот на этом месте много месяцев назад я бросил свои «мемуары» и не прикасался к ним до сегодняшнего дня. Женя умер 15 ноября 1993 года. А Лида задолго до этого была неизлечимо больна. Мы все, и Женя тоже, знали об этом. Брат за пять лет до смерти перенес тяжелейшую онкологическую операцию, (трижды его резал профессор Цацаниди; он же мне сказал, что хуже и трудней всего оперировать коллегу – всегда что-нибудь да произойдет). Сам сделал главное – наложил анастомоз и поручил ассистентам завершать операцию. И что-то сделали не так, «произошло», пришлось оперировать повторно, а там – перитонит, который не показывал рентген, и т.д. Брат уходил на глазах, и мы дежурили возле него ночами несколько месяцев. Он выдюжил. Все завершилось для него тогда благополучно, он вернулся в Афганистан и доработал свой срок по контракту. И умер внезапно не от той страшной, преследующей всю семью болезни, а от остановки сердца.

А в воспоминаниях я не дошел даже  до его рождения.

Лида слегла 1 мая 1994 года и уже не вставала до последнего своего дня, до 31 августа. Я понял, слагать-то их решил я главным образом для тех, кого уже нет: за два месяца до кончины Жени в Моршанске простились с Валентином, старшим двоюродным, который был нам как родной.

А как же, спросит  кто-нибудь, ваш читатель? Я понимаю, есть он, мой читатель, но каждый сочинитель, когда пишет, наверное, в первую очередь видит перед собой одного-двух самых близких людей, которым он адресует прежде всего свое произведение. А все остальные – потом, встреча с ними – как само собою разумеющееся событие. Так считаю и я. И жить было так тяжело, что не до ночных корпений над столом. Меня словно отбросило взрывом. Будто рухнула стена в доме (братья и сестры – стены, меня хранящие!), и я один остался на ветру, на сквозняках жизни…

Но время лечит. Боль утихает. Жена и сын – мои опоры, мои стены, они держат меня. И постепенно я стал возвращаться к начатому. Не жалею, что уже не успел к дате – к 50-летию Победы. Хотя такие даты в сроке жизни одного человека не  повторяются. К этому празднику я смог издать за свой счет маленькую книжечку стихов «Обелиск на ладони», в ней я собрал  почти все поэтические строки о войне, включая страницы из рукописи, пролежавшие в издательстве «Советский писатель» 15 лет (1978 – 1993 гг.).

Казалось, я свою юбилейную посильную программу выполнил; были выступления, дарения ветеранам «Обелиска».

Чего ж еще надо? Но вот гляжу на обложку, а червяк душу точит и точит: зачем бросил? вернись, допиши, дострой свой обелиск памяти о той войне. Выруби сам свою глыбу, пусть найдется ей место в общем памятнике. А не отыщется, пускай останется отдельным камнем во поле чистом. Источится ветром, дождями, жарой да морозами – почвой станет, и прорастут в ней семена памяти, взойдут цветами простыми. Но в каждом лепестке будет слово. Твое слово…

Ну вот, завернул я на метафорах в сторону, с пути сбился. Надо возвращаться.

А возвращает меня сильнее всего вот такая мысль: с чего же все-таки взялся я за эту тему? Разве не о чем больше писать? Эта «мысля» точила меня, подтачивала давно. Я все искал простой, а не философский ответ на собственный вопрос. Спросил себя прямо – прямо и ответь. И вот на днях высветило: схожесть жизни! И от этой мысли даже похолодело все внутри: ну ладно, парень, не перегибай! Так уж сейчас кисло живешь, что такие аналогии напрашиваются?

Нет, живу не кисло и на поклоны к партначальству не хожу, слава Богу, и за каждое слово ни перед кем, кроме самого себя, не отчитываюсь. Сам себе и главлит, и редактор, и народный контроль. И вот, спасибо и за это, сам, за свой счет книжку стихов выпустил. И еще издам, дай только деньжат подкоплю. Ну и что ж, что тираж всего одна тысяча экземпляров. Может, третья-четвертая на все 100 тысяч потянут…

 

Но живу-то в тревоге. А недавно, в феврале, проснулся  от удара редкого в это время грома. Бушевала над Сокольниками метель, и вдруг прогремел гром. И я пробудился с ощущением незабытой страшной августовской тревоги сорок первого года. Слышался к тому же еще какой-то непонятный протяжный гул. «Хейнкель!» – то есть я так тогда, пятьдесят с лишним лет назад подумать не мог, но звук был тот же…

И как гром ударила мысль: и сейчас живем, как в войну…

Ну что ты фигню какую-то городишь, пытался я спорить с самим собой. Но спор был неубедителен. Хотя сравнение, любому очевидно, смешное и бесполезное, на первый взгляд.

Но схваченное ощущение аналогии стало расти, заполнять душу, сознание, отвлекать. Нет, я решил, надо разобраться. И для начала вернуться к своим заброшенным запискам-мемуарам. Ты только начни описывать то время, и сразу убедишься, что совершенно не прав!

Ладно, я вернулся. И убедился, что прав. Но свои доказательства хочется отложить на финал, на последние страницы. А может быть, они и не нужны вовсе. Присмотритесь к прожитым годам, и вы согласитесь со мной. А сейчас я больше не хочу отвлекаться от воспоминаний.

Итак, война влилась в меня звуком необъятной тревоги…

Здесь я опять поставил точку на пять с лишним лет. И все-таки сейчас, в мае 2000 года, решаюсь продолжить и завершить работу. Непростительное молчание, непростительное. Но все это время я вспоминал и думал. И родились кое-какие стихи, которые я сегодня, при перепечатке законченной рукописи поставил в конце, они там к месту, они дали и название моему незатейливому сочинению.



1 Здесь и далее стихи, помеченные звездочкой, – фрагменты поэмы автора «Я с Пролетарской улицы».

 

 
Электронная почта: chichev_ui@mail.ru Разработка сайта «Бригантина»

© Юрий Чичев 2009