Чичев Юрий Иванович

ПАДЕНИЕ ХРАМА

В конце улицы Карла Маркса, метрах в ста от крутого левого берега Цны стояла каменной свечой красивая церковь. От наших ворот далеко, но видно ясно. И вот пронесся слух, что ее должны взорвать. То ли щебень понадобился для каких-то военных работ, то ли местные атеисты недовыполнили довоенный план разрушения гнездилищ опиума для народа, но в тот день все высыпали за ворота: церковь рушат, антихристы! Взрыва в памяти не осталось. Только зрительно помню, как церковь вздрогнула, словно привстала на цыпочки, качнулась, и осев, рухнула в облаке пыли. Только что была – и тут же вот теперь нет. Все. Накажи их, Господь! Бабки крестились.

Удивительный город Моршанск. Всю жизнь Валентин мне наказывал: запомни, Моршанск – пуп земли, а ось закопана у тети Дуни в сарае! Я заскочил к ним на пару дней по командировке в Тамбов в 1972 году, в самую засуху. Гы, сказал Семеныч, Руя приехал. И поманил меня пальцем к тому месту, где когда-то был Дунин сарай с Зорькой, а нынче осталась только крышка погреба. Он поднял крышку и пригласил заглянуть внутрь: Хляди! (по-моршански гласная «гэ» смягчается почти до «ха», такой говор узнаешь сразу, его очень точно передала актриса Ирина Муравьева в фильме «Карнавал» о судьбе девчонки-провинциалки). Я заглянул во мрак погреба. Видишь? Я чистил погреб и откопал. Что? Как что, ее! Кого ее? Не кого, а что. Я ж тебе всю жизнь о ней твердил – ось! Какая ось? Пуп земли! А ось закопана у тетки Дуни в сарае. Валя! – закричала с крыльца постаревшая тетка Настя. – Отстань от Юрочки, дай ему отдохнуть с дороги!

Юрочка присмотрелся: черт, действительно, в яме, там, на дне, торчал, поблескивал кусок рельса. Во! – сказал брат. – Ось! И глаза его смеялись за очками оттого, что ось оказалась на месте. Какая на фиг ось! Это рельса, кусок балки от фундамента школы, в которой сейчас Валентин Семенович Желтов преподавал физику и математику и был завучем.

У нас на садовом участке под деревней Безобразово, что в Вороновском сельсовете, я вкопал столб для рукомойника. А мой шурин Александр Юдовский по прозвищу Шура Балаганов прибил к нему кусок вагонки и выжег лупой: Москва – 69 км, Париж – 2736 км, Моршанск (пуп земли) – 500 км. Только недавно она, истлев, треснула и свалилась с гвоздя.

Удивительный город Моршанск. Построен он на плоском ровном месте вдоль Цны. От паводковых вод, идущих сверху, с холмов, проложен вал. Улицы нарезаны строго вдоль и поперек, будто великаны  какие расчерчивали гигантскую шахматную доску. В центре и до сих пор остались нетленные торговые ряды с подвалами и лабазами, в них множество магазинов и складов. Конечно, базар. При въезде в него стояла водокачка – башня артезианского колодца. Из нее нескончаемо лилась тугая струя подземной воды; замечательный водопой для базарного люда и лошадей. Поговаривали, что если водокачку забить, центр города подтопится и провалится. В 70-х один лихой исполкомовский деятель добился своего: убрали эту позорящую социалистический город архаику. Водокачку разрушили, скважину задушили раствором. Брат водил меня по улицам и показывал, как из-под ворот некоторых домов выбегают ручейки, впадая в откоски – в дорожные кюветы, и пробивают себе путь дальше самотеком к Цне. Вот, хляди, нарочно налегая на «гэ», говорил Валентин (так-то его речь была чистой, почти столичной), хляди, что этот дурак инициативный наделал. Подтопляется Моршанск, хород наш. Во дворах ключи прорываются, сами прорываются из-под земли. Давит вода изнутри, наружу рвется. Как жизнь из-под коросты всех военных бед. Во, Руя, это я тебя цитирую.

Я расскажу, сынок, о той войне,

Которая тебе не будет сниться,

Которая во снах идет ко мне,

По утру слезы оставляя на ресницах…

Эту песню я пел в новом здании его школы на встрече с учениками. Я пел, а Семеныч сидел перед сценой и гордился Руей.

Я был малец, такой, как ты сейчас.

Неважно, чуть моложе или старше,

Когда война обрушилась на нас,

Когда страна пошла на фронт солдатским маршем.

 

В атаку я не поднимал бойцов,

Не падал грудью я на пулеметы,

Но опален войной, в конце концов,

В нас, детях той войны, солдатское есть что-то.

 

Над нами тоже выли «мессера»,

Земля над нами вздрагивала тоже.

Убежища могильная дыра,

Эвакопункт, обстрел, вагон в колесной дрожи.

 

На палочке разделенный паек.

Мне мама придвигала свой кусочек.

Из детства в жизнь к нам горький след пролег,

Но память потерять в годах его не хочет.

Травой зеленой в мир из-под корост

Всех бед войны пробились мы колюче.

Нам наградных не полагалось звезд.

Но шрам на сердце есть. Он на всю жизнь получен.

Валентин играл на гитаре и пел, у него был приятный тенор. А его друг по всей жизни Виталий Татаринов подпевал ему ломким баском под свою гитару. Они  выступали в самодеятельности, пели на концертах в воинских частях и в госпиталях. И вот однажды Валя сообщил, что вечером мы сможем услышать их по моршанскому радио. Ну, весь дом собрался под репродуктором  и, обмирая от удовольствия и гордости, мы внимали песне, опускавшейся на нас слово за словом из черной тарелки в простенке между окнами в зале у тети Насти. Она прослезилась: вот бы Сенечка сына послушал. Я не запомнил песни, но факт явления голоса брата из радиоточки произвел на меня магическое действие. Они исполняли, как теперь называют, авторскую песню, кем-то сочиненную и залетевшую неведомым путем в провинциальный городишко земли тамбовской. Такие песни рождались во время войны во множестве, и среди них были замечательные – «Серая шинель», «Давай споем, подруженька гитара», «В полку воздушном был отряд» и т.д.  Не все осталось в памяти, но воспоминания о них греют душу.

Много позже, мне тогда было лет 14, мы снова собрались в Моршанске на летние каникулы. Каждое утро – гурьбой на рыбалку. До конца нашей улицы пройдешь – и ты на высоком берегу Цны, спускайся, переходи по мосту, дальше – за гидростанцию, за суконную фабрику – и там наше стойбище, весь день купаемся, загораем, ловим рыбу, варим на обед уху…

И каждый раз по пути на реку минуем руины церкви, порушенной в войну. Взорвали храм, пытались оторвать народ от Бога, но черное действо взрыва дало откатную волну на долгие годы, помогая людям торить свою дорогу к храму. Всякий раз, минуя груду святых обломков, мы  вспоминали, что здесь стояла церковь. Толчок памяти – первый шаг к Богу. Да хоть убери все и разровняй, закатай асфальтом – память останется. И внуку скажет мой ровесник: вот здесь стояла красавица-церковь… И ее взорвали. Зачем?– спросит  внук. Не ведают люди, что творят. Нет у них в душе Бога.

И домой – снова мимо святого места. А вечером во дворе мы строим совместно песенный храм из наших голосов, который невозможно ни спалить, ни взорвать. Раз воздвигнутый, он стоит, сияя куполами, в памяти моего сердца. Володька со своим могучим профессиональным басом, Лида – у нее поставленное в вокальных кружках контральто. Приехал гостивший у своих теток голосистый и озорной ленинградец Слава Колчин, который учился в войну с Валентином и  Виталием в строительном техникуме.

В углу двора, между кирпичной школьной стеной-забором и дощатой стеной Настиного сарая, за кустом сирени стоял стол из неструганых досок и лавочки перед ним, все врытые в землю. На него ставила тетя Настя здоровенный таз с окрошкой из домашнего кваса. И сверху в нее огурчик с грядки натрет на терочке – аромат! И высыпает на стол из чугуна отварную картошку в мундирах. Горяченькую. А мы из  куста выдернем бутылку вина – и тоже на стол. Соли горкой возле себя насыплешь, очистишь картофелину, макнешь в соль и – в рот, откусишь и туда же из деревянной ложки зачерпнутую в общей миске порцию окрошки душистой отправишь, это после глотка портвейна – благодать! Руя, тебе еще рано баловаться вином! Цыц! А потом несем из дома гитары и мандолину, Слава свой аккордеон достанет – и пошла песня:

 

 
Электронная почта: chichev_ui@mail.ru Разработка сайта «Бригантина»

© Юрий Чичев 2009