Чичев Юрий Иванович

ПАДЕНИЕ ХРАМА. Продолжение

Без любви и цветы сиротливо цветут.

Без любви и мечты не зовут, не поют.

Где любовь – там мечта соловьем пропоет.

Где любовь – красота пышным цветом цветет…

Настоящий оркестр, настоящий хор, настоящий концерт! Нежный, высокий голос сестры, мягкий тенор Валентина, крепкий бас Володи, низами рокочет Виталий, сладко поет ленинградец, я встреваю ломким неустоявшимся баритончиком… Мне бы поостеречься, помалкивать в то лето, дать связкам окрепнуть, но (какая там мутация!) я надрываюсь, срываю голос. Не в отца, знать. А он к нашим вокальным экзерсисам относился скептически: мне Бог дал голос, а вам – никому.

А песня идет, идет, поднимается вверх, отталкивается от школьной стены и улетает на улицу. Идут люди, останавливаются, слушают нас. Кончилась песня. За воротами аплодисменты и крики: еще! Из куста сирени достается припрятанная от тетки Насти очередная бутылочка с винцом. Распита и пошла военная тематика:

 

Серая, суконная,

Родиной дареная.

Разве может взять тебя

Пуля иль шрапнель?

Против сердца воина

Не бывать пробоинам.

Грудь украсит орденом

Серая шинель!

Пою, и мерещится, что вот все мы, здесь сидящие – солдаты, что и мы воевали, сидели в окопах и ходили в атаки на врага.

Ты пропахла порохом.

Но храню я дорого

Боевую спутницу

Фронтовых идей.

В ночь сырую длинную

Служишь ты периною,

Согреваешь ласково,

Серая шинель.

Песня завораживает самих певцов. Словно они шагают в шинелях серых, из моршанского сукна пошитых, молодые и бравые, все в орденах.

Вот вернусь с победою,

Выпью, пообедаю.

Мать постелит в горнице

Чистую постель.

Со слезами гордости

В лучший угол горницы

Мать повесит бережно

Серую шинель!

Уже связок не хватает на вторую часть куплета, голос мой звенит, срывается и вместе с песней улетает высоко-высоко, к моршанским звездам. Ах, как сладко на сердце! Поем до рассвета. Тетя Настя слушает, стоя на крыльце, поставив локти на перила и положив на ладони свою седую головку. Мама сидит рядом на ступеньках. У нее на коленях ерзает маленький Сашка, младший мой брат, последыш. С другого, со своего крыльца за нами наблюдает тетя Дуня. В паузах кричит нам: ребяты, идитя спать, поздно уже, хватит на ночь греховодничать. Завтра рано не вставать! А на рыбалку? А вы на речку-то за фабрикой не ходитя! А что, теть Дунь? Там анчутки и фиёпы! схватют еще вас, всех перетаскают. Какие фиёпы? …пугается десятилетний Женька. Анчутки и фиёпы! настойчиво утверждает тетка Дуня и поджимает губы, но остается слушать.

Пение перемежается воспоминаниями о годах военных, моршанских. Доходит дело и до выступления на радио осенью сорок первого. Я заиграл, смотрю на Вальку, чувствую, мы невпопад начали, не то поем… Смеется Виталий…

Я сижу на лавочке, прислонившись плечом к теплой шершавой стене сарая. Ночь. Уже и дрема наваливается. Валентин-то и сотоварищи – уже народ взрослый, крепкий. После техникума – учительский институт, был такой в Моршанске, готовил кадры для семилеток, потом он с Виталием и Андреем Дюжевым доучивались в Тамбовском педагогическом. И вот сидят педагоги, наперебой вспоминают, смеются, перебирают струны инструментов. А я там, в прошлом, пробился  сквозь дрему к тарелке репродуктора: …Исполняет хор Большого театра Союза ССР… Вот сейчас, небось, Иван Павлович там поет. Слышишь, Юрочка, твой отец в этом хоре…

Пришел Валентин из радиоузла, выслушал поздравления. А давайте Ивана Павловича послушаем? – предлагает Маруся Локтева, – Валь, заведи. Извлекается из-под фикуса патефон, ставится на стол. Валентин копается в пластинках. Вот достал одну с темно-синей этикеткой. Поставил. Крутит осторожно ручку патефона, боясь свернуть пружину. Потом пускает пластинку, берется за адаптер. Тупая иголка рвет звуковую дорожку, патефон начинает шипеть… И вдруг в его нутре заиграл оркестр мелодию «Раскинулось море широко». Из патефона сначала зазвучал сипловатый голос Утесова. Потом его сменил тенор: … Он напился воды, воды опресненной, нечистой. Дверь топки привычным толчком отворил, услышал он речь машиниста… И тут вступил мощный сочный бас, перекрывая шипение иглы. Это пел отец:

 

Ты вахты не кончил – не смеешь бросать.

Механик тобой недоволен.

Ты к доктору должен пойти и сказать,

Лекарство он даст, если болен.

 

Вот и вся вокальная сольная партия… Одна за всю жизнь… Слушай, слушай, Юрочка, это Иван Павлович поет, отец твой… Мама плакала.

Валентин снимает головку патефона и снова ставит ее на «машиниста». И снова поет отец. Валентин повторяет. Ну хватит, просит мама, душу рвать. Концерт окончен…

Через много лет после смерти отца Женька раздобыл у знакомых две таких пластинки с трещинами. Я примчался к нему на квартиру, мы сидели на кухне, слушали голос отца, пили водку и плакали, как малые дети, обо всем, что не свершилось…

А в Моршанске, в войну, мы эту пластинку крутили регулярно. Тетя Маруся, мамина третья родная сестра, хвасталась перед своими многочисленными ухажерами офицерами: это мой зять поет, вот мы какие! Да и разгрохал ее какой-то нетрезвый кавалер в узких медицинских погонах. Но я еще про Марусю, про ее появление в Моршанске не рассказывал.

 

 
Электронная почта: chichev_ui@mail.ru Разработка сайта «Бригантина»

© Юрий Чичев 2009