Чичев Юрий Иванович

ДОМ И САД

Наутро по возвращении сестры и с ними я (вот привязался!) обследовали дом. Для начала познакомились с детьми поселенцев из нашей комнаты, выслушали историю пропажи собаки Дельты, она сбежала от бескормицы, сгинула где-то; вспомнили, как у нее в будке зимой окотилась кошка, и Дельта пустила ее к себе в трудный для животного момент и не подпускала маму, когда та пришла кормить собаку, рычала зло; пообщались со старушкой – матерью дяди Леши Хлебникова; слазили на верх  (верхом  называлась мансарда, но никто никогда не говорил: сходи на мансарду, сними белье, всегда – на верх, потому и написано раздельно). Там все было по-старому, те же керенки на фанерных стенах, старые не застланные кровати: ага! тут можно спать. Добыть бы только наматрасники. Нашли отцов велосипед: он обнаружился в пазухе чердака под крышей, целехонек. Им займемся позже.

Велосипед достал я, когда мне исполнилось лет двенадцать. Костя Ивановский помог мне его отремонтировать, и мы всем переулком научились на нем ездить и гоняли к магазину  на Пятом проспекте за мороженым в пачках. Даже  довоенный номер сохранился: маленький жестяной прямоугольник с пятизначной цифрой, прикрученный проволокой к пружинам сидения. В ту пору велосипеды регистрировались,  и надо было получать номер в Перово. Отец обещал купить мне новый велосипед, если семилетку окончу с отличием, я постарался, и вот новенький зисовский велик у меня в руках, долгая канитель с получением номера… У старого велосипеда мне нравился прямой руль, а у этого какой-то крендель. Но дареному коню в зубы не смотрят. Мы продали старый Косте за символическую сумму. А, может, просто так отдали, не припомню…

Но продолжаем осмотр дома. Вылезаем на балкон. Вот здесь по праздникам прибивали знамя, сказала Зоя. А где оно сейчас? – это я спросил. Посмотрим. Есть! На старом месте нашлось знамя, именно знамя, не флаг – шито золотом, тяжелое, с серпом и молотом золотым, с бахромой и золотой звездой, древко грубо струганное, крашеное, внизу дырка, в ней здоровенный гвоздь. Надо же, сохранился. Будто сейчас держу его в руках. Вот бы вывесить в честь возвращения, посоветовала Лида-фантазерка. А отца в милицию заберут за такие шуточки. Будет праздник, тогда и знамя приколотим. А пока его надо убрать на место, приказала старшая сестра.

С балкона открылся вид  на сад перед домом. Сирень и акация вдоль переулка, по улице клены и акация, по правой стороне – пусто, граница с соседним участком дома номер 201, и совсем справа, в край  террасы угол черной крыши нашего сарая. Вон, слева, у забора, – двуствольная раздвоенная от корней береза в виде буквы  V – высоченная! Перед ней яблоня – белый налив, два кривоствольных деревца белой махровой сирени. Толстая ветка у одного деревца росла почти горизонтально, и мы на ней кувыркались, полируя кору до блеска. В центре сада – старая яблоня, какой-то зимний сорт, мы не давали плодам вызреть, объедались кислятиной вопреки всем увещеваниям взрослых.

Незадолго до сноса дома я приехал из Москвы в гости к Зое и Олегу, ее мужу. Стоял теплый октябрь. С грустью прошелся по саду, ушибая носками ботинок густую траву. Возле старушки-яблони случайно поддел спелое упавшее яблоко. Поднял его, красно-зеленое, надкусил, приготовился по старой памяти сморщиться от кислоты. Но яблоко оказалось на удивление вкусным. Ох ты, нетерпеливость молодости! В своем саду на участке я приучил сына Ваню не трогать неспелое, терпеливо ждать, когда можно будет наслаждаться зрелыми плодами.

Дайте хоть чему-нибудь созреть! – вспомнил увещевание мамы. Но нас  не останавливала даже дяди Лешина партийная строгость, хоть мы его и побаивались. Действительно: дайте хоть чему-нибудь созреть. Мудрость родительских слов познается позднее.

За яблоней виднелась изуродованная бомбоубежищем крокетная площадка.

Клены закрывали проезжую часть улицы, булыжник поблескивал на солнце сквозь листву, дальше канава и линия с паровозами, там эшелоны, солдаты бродят вдоль вагонов, жгут костерки на откосе насыпи, что-то варят в котелках.

Побежали смотреть место, где прятались от бомбежек. Но по пути пришлось в сенях поднять крышку погреба, чтобы заглянуть в его темное чрево. Стенки осыпались, пусто, ничего интересного. Зоя показала пальцем вниз и загудела: у-у-у, там бубука, кукаша. Я поежился. Этой самой бубукой меня припугивали  все кому не лень.

Убежище оказалось ямой с водой. Конечно, накат разобрали на дрова. В стенке ямы зияла дыра, торчал кусок доски. На нем сидела большая противная зеленая лягушка. У, какая ляга, она тебя съест, опять припугнула меня сестра. Я кинул в страшилу комок глины, она нырнула в воду и исчезла. Вскоре отец засыпал яму, но былой ровности под игру в крокет не добился. Да и где он нынче, крокет. Тоже, наверное, спалили в печке. Какие претензии? Странно, но за все последующие годы никому, почему-то, не пришло в голову перекопать площадку под картошку. То ли глина сплошная не вселяла надежды, то ли рука с лопатой не поднималась на память о мирной жизни.

Шурша травой, бродили дети по саду. Осмотрели два чахлых куста крыжовника – нет ничего, урожай собран досрочно. Вот вишня с наплывами смолы; Зоя отломила, дала всем по кусочку пожевать. Ой, как вкусно! А вот ива! А под этим кустом Маруська спала во время ночных тревог, а здесь зенитка стояла…

От переулка к сирени подошел солдат, стал обламывать ветки. Мы к нему. Сухонькие, я только сухонькие, для костра, миролюбиво объяснил дядька в шинели, для растопки.  Мы  наблюдали, как он выламывал отмершие веточки и складывал их пучочком в ладони. Все было интересно, и все для детей было своим и незнакомым. Другая жизнь…

 

 
Электронная почта: chichev_ui@mail.ru Разработка сайта «Бригантина»

© Юрий Чичев 2009