Чичев Юрий Иванович

ЛИНИЯ

Еще была линия, железная дорога, сеть путей, куда приходили  эшелоны и составы на переформирование для дальнейшего следования – восточный угол большого транспортного узла с центром на станции Сортировочная Казанской железной дороги. Десятка два путей закрывали от нас «ту сторону». Пойдем на ту сторону  купаться? – это означало поход  в Кусковскую графа Шереметева усадьбу на пруды. На той стороне были и сад Гай, и летний деревянный кинотеатр, и танцверанда, построенные еще до войны.

 

Все чаще я припоминаю годы

Послевоенной непростой поры,

Железную дорогу с химзаводом

И наши небогатые дворы.

А за дорогой жизнь была иная:

По вечерам плескалась через край.

Там в зелени и в звуках утопая,

Нас зазывал афишами сад «Гай».

«Гай», «Гай», «Гай», кино и танцплощадка,

«Гай», «Гай» – сожмется сердце сладко.

«Гай», «Гай», молодость прощай,

Только ты не забывай

«Гай», «Гай», «Гай».

Сюда с печалью приходили вдовы.

Поплачет вдоволь, погрустит вдова:

«Вот здесь отец твой танцевал, бедовый!

Вон там он мне шептал свои слова.»

А нас в сад «Гай» манила постоянно

Трофейных фильмов буйная волна.

И много лет носила «под  Тарзана»

Прически вся перовская шпана.

«Гай», «Гай», «Гай»…

В очередях стояли мы ночами,

Стереть боялись номер на руке.

Но все печали прочь, когда звучали

Аккорды стильных танцев вдалеке.

В пятнадцать лет любовь не понарошку,

И музыка с лица сгоняла кровь.

Растаял номер мой в твоей ладошке,

Венчая нашу первую любовь.

«Гай», «Гай», «Гай»…

Не фирменно, но чистенько одеты,

Девчонки шли на танцы не спеша.

А я стоял у входа, сжав билеты,

А сзади потешались кореша.

А музыка, а музыка гремела,

Качались над верандой фонари,

Переступали ноги неумело

И сердце колошматилось внутри.

«Гай», «Гай», «Гай»…

«Верни  хоть на мгновенье!» – память трону.

Сад «Гай» давно сломали на дрова.

И может, только в лиственничных кронах

Та музыка жива и те слова.

За далью жизни светлой полосою

Остался «Гая» пестрый хоровод.

Глазастую, с тяжелою косою,

Девчонку там всегда мальчишка ждет.

«Гай», «Гай», «Гай»…

 

Но я что-то далеко забрался за последнюю линию путей моего повествования, в послевоенное время, где ждет меня финал книги, и надо вернуться. Военные новости нам тогда по телевизору не показывали – кинохронику можно было смотреть только в сезон работы «Гая», беспроводные приемники пока лежали на пункте сдачи, действовали только черные тарелки проводного радио. Картины войны до нас доходили опосредованно, через линию, эшелоны, прибывшие с фронта. Обгорелые вагоны, пропущенная через жернова войны техника, платформы с морожеными трупами пленных немцев (видел зимой), новое воинство в теплушках, зачехленная техника: видно, что танки, заметно, что пушки, но близко не подходи, там – вохры, могут и пальнуть. Война  дышала на нас огнем и болью, гарью и порохом, доставляла свои осколки и пепел, смерть и ее отметины, свой отработавший человеческий и металлический материал.

И другую функцию несла линия, – она служила школой воровства, хотя и строго охранялась. На уровне нашего дома ее нельзя было перейти: или прогонят или задержат. Одного охранника прозвали Угостем. Он иногда выходил на край насыпи, подзывал кого постарше из ребят и просил: угость  папиросочкой, на линии поймаю – отпущу. Так и прилипла к нему кликуха Угость. Атас, Угость! Кто посмелей да пошустрей, шныряли мимо составов, принюхивались к вагонам, толкали двери – вдруг откатится? Если удавалось что-нибудь хапнуть, то быстрей, быстрей, под  вагонами, через тормозные площадки – к насыпи, вниз, через канаву, через дорогу – и в кусты. Меня  привлекали тормозные площадки и надпись «Тормоз Матросова». Вот бы я катился на площадке  с сортировочной горки, уж я бы покрутил ручку тормоза и остановил вагон. Лет в двенадцать я забрался на одну площадку и у меня не хватило сил крутануть ручку, хиляк.

Витька Антонов по прозвищу Коса и его двоюродный брат, тоже Витька и тоже Антонов, известный шпане как Цыпа, этим занимались, я думаю, точно, поворовывали. Цыпин отец дядя Леня работал на линии стрелочником, он припрятывал краденое в своей будке.

Я любил смотреть и слушать работу дороги. Вот «Щука» тянет состав в сторону новогиреевской платформы, на сортировочную горку. Составитель поездов гудит в рожок: ту-ту, ту-ту-ту, ту-ту-ту! Это значит, сколько вагонов и на какой путь сейчас толкнут. Я в этой азбуке не разобрался, но сигнал отчетливо врезался в память.

Стрелочники переводят стрелки, башмачник хватает со стойки стальной башмак и изготавливается поставить его на рельсы под колеса летящих с горки вагонов, если их скорость чересчур велика. Вот пара отцепленных вагонов покатилась намеченным маршрутом. Скорость нарастает. Если формируемый состав близко, башмачник кидается к вагонам и ставит на рельс башмак, а сам вспрыгивает на подножку вагона: он  ведь не только башмачник, но еще и сцепщик.

А может быть, эти обязанности были разделены? Не знаю. Пусть спецы меня поправят.

Башмак зажат между колесом и рельсом, свистит, скрежещет, искры летят. Скорость падает, пара вагонов тихо подкатывается к хвосту состава: удар буферов, автосцепки нет, бывает откат. Тогда все наваливаются на вагон и подталкивают его до соприкосновения буферных тарелок. А сцепщик уже  стоит между буферной тарелкой и сцепкой, держит в руках стальную петлю сцепки. Звяк буферов, и р-р-аз – петлю на крюк и  выпрыгивает из межвагонной клетки, подныривает под буферами. А там уже новый сигнал, беги на следующую линию.

Я знал тайну одного сцепщика или башмачника, это был Яков, кажется, брат дяди Степана, мужа тетки моей Маши по отцу. Они жили на Фрезере, огородик при доме небольшой, но тетка Маша умудрялась с него брать много зеленных, приторговывала пучочками и после войны купила дочкам, моим сестрам Шуре и Нюре, дом в Кучино за сто тысяч дореформенных рублей. Так вот, дома шепотом рассказывали, что этот Яков подложил на рельсы под колесо указательный палец правой руки, чтобы на фронт не взяли: нечем на курок нажимать. Эта история у меня в повести «Женькина война» описана, а вымышленного недоброго соседа моих героев я назвал Яковом.

Антонов-старший  вагончик присмотрит поближе к будке своей, а ночью Коса и Цыпа найдут в него вход. Опасная работа, смертельная. За кражу военного добра карали сурово. Но груз, линия, как магнит металлическую пыль, притягивали вороватых людишек.

Однажды сортировали вагоны с патокой. Она подтекала сквозь щели, наплывами оставаясь на рельсах. Мы как узнали, а вагоны стояли на крайнем у насыпи пути, кинулись к ним и давай пальцами счищать с рельса патоку и в рот вместе с тавотом и пылью; сосали сладкую липкую массу и плевались, пока нас не прогнали.

Через несколько лет сортировку вагонов реконструировали, на линии поставили микрофоны, развесили динамики на столбах, и диспетчер кричал: шашнадцатая три вахона! А в паузы кто-то пел упоенно. «Замела метель дорожки, запорошила…» – лилась ночью песня над уснувшей Пролетарской. Здорово пел, чертяка, приятного тембра баритон. Но кто-то нажаловался, и «концерты» прекратились. Микрофон стоял на двух железных ножках среди путей и смахивал на почтовый ящик. Идешь через линию и, если никого нет, подскочишь, кнопку нажмешь и созорничаешь – пискнешь что-нибудь в мелкие дырочки в стенке ящика.

Я линии боялся, потому что видел, как одного мальчишку, шедшего с той стороны, насмерть сдавило буферами. И зачем он полез между ними, а не  поднырнул под вагон, как все всегда делали? А одет он был в коричневую клетчатую рубашку, такую же носил Борька Печкуров. И кто-то заорал: Борьку Печкурова задавило! И кинулся к нему в дом: тетя Нюра, вашего  Борьку на линии задавило! Бедная мать, как она кричала, пока бежала по переулку! У насыпи она потеряла силы, упала  на колени и поползла к погибшему. И только над ним она поняла, что это не ее сын. Вот испытание. Черные цветы детской памяти.

 

 
Электронная почта: chichev_ui@mail.ru Разработка сайта «Бригантина»

© Юрий Чичев 2009