Чичев Юрий Иванович

ПОСЛЕДНЯЯ ЗИМА

Увезли меня в конце лета, не сказав, что жить мне в Моршанске придется почти год, до мая сорок пятого. Это чтобы я не огорчался сразу и ногами по полу не молотил.

А когда оставляли у теток хворого (ухо заболело, покрылось болячками, золотуха, что ли?), приврали: вот тетя Настя тебя вылечит, и мы за тобой приедем. Я орал. А Валентин будет тебе кино показывать. Слезы сразу высохли. Кино я любил. Тогда пусть показывает сейчас. Сейчас нету. Завтра, Руя. Будет тебе кино.

И остался я зимовать в Моршанске. Тетка Настя намазала мне ухо топленым гусиным жиром  с тошнотным запахом, приложила капустный лист, примотала его к моей бедной кудрявой головушке белым платком и велела ходить, гулять по двору и спать с этой противной повязкой. Целительно, сказала Анастасия Николаевна, все как  рукой сымет. И действительно, не сразу, но болячки прошли. А Валька каждый день говорил: ты, Руя, с раной.

А вот малиной со сливками тетка меня перекормила. И я  переусердствовал: уплетал и уплетал – ешь не хочу, благо своя. Какой-то клапан открылся, и я не мог остановиться, уписывая эту вкуснятину, ну никакой культуры жранья. Я ем – вкусно, а она все подкладывает, а я все ем. Облопался до того, что ночью меня вывернуло наизнанку этой ягодой в постели. Настя прибежала на звуки, зажгла свет, увидела, что подушка моя облита чем-то красным, и закричала: Юрочка умирает! Сонный Валентин вскочил, глянул на меня сквозь очки и поставил диагноз: это Руины тошнутки от малины. А что тут ставить, если малиной воняло на весь дом. С того лета я малины не ел до 15 лет. На дух не выносил. А теперь – пожалуйста, ем да тетку Настю вспоминаю.

Пришлась мне по душе в Моршанске и каша пшенная с кислым  молоком. И доныне нет-нет да закажу жене Галине эту кашу с ряженкой. Попробуйте, пальчики оближете. Каша должна быть постной и холодной.

Я там не бездельничал. Любил слушать разговоры взрослых и встревать. Или комментировать. О чем бы ни шла речь, Руя свое слово вставит. По всем вопросам.

За мои выступления «по правде», по справедливости Валька прозвал меня прокурором и дразнил: Руя, Руя, отгадай загадку: кругом вода, а в середине закон? Отстань, не знаю я! Это прокурор в проруби, эх ты, Руя, такая простая загадка,  а ты не угадал. Что ж не угадал-то? Ты ведь у нас все знаешь. А знаешь, что черти по ночам прилетают, если их приманить?

Я со страхом смотрю, как брат рисует на тетрадном листке рогатых чертиков, вырезает их ножницами и слюнями приклеивает к оконному стеклу, повыше, чтобы я не достал с подоконника. Вот, ночью  за тобой прилетят. И защекочут. Мне  шел седьмой год, жених уже, а бояка, набитый суевериями.

С моей кровати из комнатушки-спаленки это окно видно замечательно. Я лежу ночью, вытаращившись на него, и пытаюсь что-нибудь увидеть при лунном свете. До окна далеко, рисованных чертей не разглядеть, но что это мельтешит и прыгает в глазах ни спинке железной кровати? Холодный пот. А потом мне становится жарко. Чертенята! Я сжимался от страха и, в конце концов, не выдерживал. А-а-а-а! – разносилось по дому. Тетя Настя скатывалась на кухне с печи, прибегала и зажигала свет. Что ты, что ты, Юрочка? Черти, черти на окне! Да никого там нет. Вот они, наклеены! Валька  наклеил! Валька с Володькой давились от смеха в зале под одеялами, а потом их прорывало: га-га-га! гы-гы-гы! Тетка Настя хлестала по одеялу полотенцем, а из-под него: га-га-га, гы-гы-гы!

Все-таки мои ночные испуги принесли плоды: пальцы на руках покрылись прозрачными пузырьками с соленой жидкостью, если их прокусить. Экзема! Ой, как у Лерочки! И пошло лечение тем же способом: гусиный жир и капуста. Но не помогло. Это оказалось пожизненно. Как попсихуешь, нет-нет, да и вскочит пара-тройка пузырьков, напоминая о чертенячьих моршанских ночах. Да пусть их, лишь бы услышать сейчас  Валентиново: «Гы, Руя…» Да нет уж…

Кто в детстве не становился воришкой хоть раз? Нет таких, наверное. Володька совершил тайный налет на школьную библиотеку и притащил улов домой. Случился скандал, потому как по наивности Володька скрыть этого не смог. Тетка Настя колотила его кулачками по спине, тыкала костяшками пальцев в голову и охаживала мокрым полотенцем. Валька пообещал брату повыдергать руки и ноги, если еще раз покусится на чужое. Угроза брата оказалась сильнее полотенца. Володьке было велено вернуть книги также втихаря, то есть забраться в библиотеку еще раз и уворованное положить на место. Но одну, в зеленом коленкоровом переплете с таинственным и вкусным типографским запахом книжку, подаренную мне Вовкой, я не отдал. Вцепился в нее и заявил, что я ее читаю.

Ну да? Беспредельное удивление. А ну-ка почитай, вот здесь. Книжка с хрустом открыта и положена на стол перед моим носом. Я забрался коленками на стул, наклонился над строчками и начал. Все заржали. Давай еще, Руя, давай! – подзадоривал Валентин. Я давал, и опять все хохотали. Это были стихи какой-то пьесы, кажется Гольдони. Вспомнить ее не в силах. А смеялись не над содержанием, а над тем, как я расставлял ударения: безо всякого понятия о правилах.

Дело в том, что Валентин, отмаливая свои чертенячьи грехи передо мной,  быстро научил меня читать, разбирать слова по слогам и писать печатными буквами. Это не подвиг к семи годам, но все равно читать я начал до школы. А мог бы и раньше, возьмись кто-нибудь из взрослых за это.

Ты че читаешь-то, Руя? – спросил Валентин, вытирая слезы от смеха. Я отвернул обложку: Гольдони́. Смеха не последовало, потому что фамилия была незнакомая, не из школьной программы. Ну-ка, гольдони еще разок, попросил Володька. Я гольдонул, и братья снова схватились за животики (в 1945 году Валентину шел 18 год, Володьке – 13-й).

И была зима, и военные-квартиранты, и лошади, и сани, и колхозники, и четверти с молоком и самогоном, тетьдунины рубленые котлеты и печенка жареная, и застолья теткиманиных гостей-офицеров с лапаньем баб под столом, и ревность со стрельбой по кирпичной кладке на школьной стене, и многие другие картинки тылового нашего бытия. Являлись Цыганка с Кутинихой из Москвы с товаром, привозили мне приветы от родителей и сестер, уезжали обратно с бараньими тушами; к теткам шныряли клиенты – кожевенных дел мастера: товар развешивался, заворачивался в тряпки и старые газеты; варилось мыло, пекся хлеб… И я читал стихи непонятного для меня сюжета из далеких времен, ничего не запоминал, но сам процесс чтения меня завораживал: это чудо, когда из неясного ряда букв одно за другим выплывают слова… И, замирая, смотрел диафильмы, вдыхая сладкий запах целлулоидной пленки…

А война продолжалась и уже переползла в Европу. Близилась весна сорок пятого…

Вот тогда я, наверное, наблюдал разрушение церкви. Там же, в Моршанске, но уже летом 1946 встретил пленных японцев. Японцев-коммунистов расконвоировали, они слонялись по городу с красными пятиконечными  звездами на пилотках с козыречками, они стучались в калитки и заходили во дворы, предлагая обменять махорку на хлеб (им выдавали нашу знаменитую моршанскую махорку). Один симпатичный японец, не очень скуластый, с добрыми лучистыми глазами, смеялся и приговаривал: домой, домой, скоро домой. Я коммунист. Война капут, добавлял он по-немецки и показывал  щербатый рот, улыбаясь.

 

* * *

 

Но вот  и пришла пора проститься с моршанским домом. Не в жизни и памяти, а в этих записках. Разве можно его забыть! Все уголочки и досточки, кирпичики, вещи и запахи, предметы – все могу обрисовать подробно, до сучка в двери, до трещинки в стене – все со мной. Вот проводы. Тетка Дуня напекла пресных  сдобных  пышек (есть их лучше всего горячими, с молоком), нажарила рубленых котлет, завернула в тряпицу кусок  рыночного сальца. О, Евдокия, самое время сказать о тебе!

 

 
Электронная почта: chichev_ui@mail.ru Разработка сайта «Бригантина»

© Юрий Чичев 2009