Чичев Юрий Иванович

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПОСЛЕ. ЗДРАВСТВУЙ, ШКОЛА!

Осенью победного года я должен был пойти в первый класс. А зачем? Я умею читать! Читал все подряд: мамины довоенные учебники из серии «Школа взрослых», какие-то детские и недетские книжки. А считать ты умеешь? Умею: раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять. А сколько будет пятью-пять? Чево это? У, грамотей, арифметики не знаешь. Будешь учиться в одной школе с Лидой. Я представил себе, как шагаю рядом с сестрой, в одной руке – золотые мне обещанные шары, в другой – портфель: значит, почти как взрослый, и это мне понравилось.

Первого сентября 1945 года, за два дня до Победы над Японией и окончания Второй мировой войны мои фантазии стали былью. Я стоял во дворе Перовской начальной школы №8 в рядах будущих одноклассников с золотыми шарами и портфелем в руках перед духовым оркестром восторженный, удивленный и взволнованный. Слушал непонятные речи инспектора гороно, директора школы Филиппа Гавриловича, дивился его наряду: серые галифе и гимнастерка без воротничка, черные сапоги, тонкий ремень с чеканкой, и ничего не понимал.

А потом учительница Вера Георгиевна Токман повела нас парами в двухэтажное бревенчатое здание школы. Мы взошли на крыльцо, перешагнули порог и окунулись в свежие запахи масляной краски, протопали по коридору и оказались в классе. Все блестело и пахло ремонтом (победный год как-никак!).

Нас рассадили по местам. Вера Георгиевна сначала представилась, потом начала вызывать нас пофамильно, обязывая вставать по очереди и не стучать крышкой парты, не хлопать ею при посадке. Парты оказались замечательные, не то что нынешние: наклонные, с откидными крышками для каждого ученика, с отверстиями под чернильницы-непроливайки и желобками для ручек, нишами под портфели и сумки. Скамейки  соединены с партой – не сдвинешь, и со спинками.

Нас учили сидеть: не развалясь, а прямо, локти на крышку, ладонь на ладонь. Увидел в учебнике, как нарисован Ленин-гимназист за партой, и все пытался сидеть в такой же позе, тайно надеясь на похвалу Веры Георгиевны.

В углу класса возвышалась круглая кирпичная печь, облицованная крашеными черными листами железа – для зимнего отопления.

А вы умели ездить на партах по классу? Позже, когда стали постарше, мы эту езду освоили знатно: подсунешь колени под парту в упор, поднимешь мысочки – раз – парта вздыбилась. Теперь перебирай ногами в лад с соседом и поехали! В атаку на врага! А на тебя другая парта несется – трах! Чернильница вылетела и плеснула на тебя каплями. Дави, дави его! Кто кого? Атас, Вера Георгиевна! Если парту повредили – могут строго наказать за порчу социалистического имущества, вплоть до исключения из школы и принуждения родителей к ремонту.

Стали выяснять наши таланты: кто что любит. Я – выступать! И когда во мне возник этот зуд? Просто комплекс. И хочется, и страшно. Много позже, когда я посмотрел фильм «Приходите завтра», я назвал эту тягу комплексом Фроси Бурлаковой.

Назвался я артистом, и певцом (отец в ГАБТе, как же!), и художником (кто любит и умеет рисовать? Я!) и был записан и в самодеятельность, и в классную стенную печать; ветеран стенной печати, сорок пять лет пахал в ней, пока она не исчезла за ненадобностью для трудовых коллективов и демократии. Однажды в Сельхозотделе ЦК КПСС я спросил знакомого инструктора: а почему у вас в отделе нет стенной газеты? А в Политбюро ее выпускают? Он посмотрел на меня, как на ненормального. Потом понял, что я имел в виду, и мы оба рассмеялись.

Свой талант рисовальщика я проявлял дома долгими декабрьскими вечерами, создавая к классному новогоднему утреннику двенадцать масок часов: цифры по кругу, стрелки, дырочки-глаза, щель для рта и сверху намалеваны усы. Мне все хотелось нарисовать их такими, как на портрете товарища Сталина Иосифа Виссарионовича.

Двенадцать первоклашек, в том числе и автор-изготовитель, нацепив эти маски, водили хоровод вокруг елки в школе, что-то пели и тикали громко: тик-так. А потом пел я, стоя на стуле, в белой рубашечке, застегнутой на пуговичку под горлом. Ворот душил меня, давил на горло, а я, пытаясь преодолеть взятую по неумению большую высоту в мелодии, пел, задыхаясь и хрипя, безо всякого аккомпанемента: «Солнцу и ветру навстречу, на битву и радостный труд, расправив упрямые плечи, вперед комсомольцы идут!» Гром аплодисментов. А затем исполнил жалостливую военную балладу на популярный и очень знакомый мотив с отцовской пластинки:

 

Я видел его близ Одессы родной,

Когда в бой пошла наша рота.

Он шел впереди с автоматом в руках,

Моряк Черноморского флота.

Он шел впереди и пример всем давал,

Он был уроженец Ордынки.

А ветер играл за широкой спиной

И в лентах его бескозырки.

Я видел его после боя в селе,

В одной чистой, беленькой хате.

Лежал он на белом хирургском столе

В военном защитном бушлате.

Двенадцать ранений хирург насчитал,

Две пули засели глубоко.

А бедный моряк все в бреду напевал:

«Раскинулось море широко…»

Очнувшись от ран, он хирургу сказал:

«Быть может, зайдешь на Ордынку.

Жене передай мой прощальный привет,

А сыну отдай бескозырку».

 

Таких песен я знал немало. Отчетливо и живо вставали в моих глазах сцены этой песни, занесенной войной в Моршанск, и от сопереживания на глазах появлялись чистые искренние детские слезы. Присутствующие на утреннике мамы, глядя на меня, доставали платки.

Позднее во мне проснулся дар сочинителя, да в рифму все, складно:

 

Вы присядьте на скамейку

Под бочок к Проскуряку.

Проскуряк вам за копейку

Пропоет ку-ка-ре-ку!

 

До сих пор каюсь и не могу понять, за что я так приложил своего друга Витьку Проскурякова, хорошего и доброго толстогубого мальчишку. Он обиделся, заплакал и полез драться. Попался я на поиске рифмы. Как говорится, от рифмы не уйдешь. Ох, беда с этими поэтами.

Нам полагался бесплатный школьный паек. Большая перемена. Мы выстроились перед окошком буфета, как перед кассой во время получки. И каждому из окошка подавались осьмушка черного хлеба, присыпанная ложечкой сахарного песку или нагруженная двумя-тремя конфетками-подушечками, моими любимыми, или разноцветными горошинками, «голенькими». И мне всегда хотелось сохранить конфетки для мамы, и всякий раз они исчезали у меня во рту. Однажды я долго болел и получил за пропущенные дни буханку черняшки и кулек из газеты со сладким горошком. Домой принес общипанную буханку и пустой кулек. И то хлеб, сказал кто-то, эх ты, Руя!..

 

Помню класс с железной печкой,

Школы старенькой тепло.

Помню первое словечко,

Что в тетрадку с губ сошло.

И скрипел пером упрямо

По линеечкам косым,

Выводил старался: «Мама»

Стриженный под нолик сын.

А в кармане, в хлебных крошках,

Ждал остаток от пайка:

Три конфетинки горошком –

Маме к чаю от сынка.

Школу ту давно сломали,

Но сквозь жизнь как боль-слезу

Три конфетинки я маме

Все несу – не донесу…

 

Я любил, и сейчас люблю, только уже в памяти, нашу двухэтажную бревенчатую школу, ее двор и сад, разбитый перед ней. Яблочка из него не попробовал ни разу. Так и вижу ее в глубине сада, родную деревянную сквозь красные яблоки на ветках… Ее уже давно нет, как и нашего дома. «И по старым домишкам пролегла магистраль», а живы ли деревья, которые мы сажали вдоль Седьмого проспекта перед ней? А потом и вдоль Пятого перед Перовской неполной средней школой номер семь?

Но хочу вернуться в переулок, в наш дом.

 

 
Электронная почта: chichev_ui@mail.ru Разработка сайта «Бригантина»

© Юрий Чичев 2009