Чичев Юрий Иванович

ДЫМ КОРОМЫСЛОМ

Война кончилась. Но ни в один дом нашего переулка не вернулся с победой солдат. Только у Клавки, соседки Кутинцевых, шла гульба – явился с фронта Клавкин муж дядя Петя. Весь в орденах и медалях, с нашивками ранений на офицерской гимнастерке, в портупее, с капитанскими погонами, маленького росточка, крепенький, симпатичный, белозубый мужичок с длинными, прямыми, рассыпчатыми волосами. Он громко смеялся, широко раздвигая зубастый рот, пил и плясал, фордыбачился и выкобенивался, но ему все прощалось. Маруська Кутиниха плакала, вспоминая своего пропавшего без вести мужа Михаила, прижималась головой к плечу Мишки-хохла и, напрягая горловые жилы и стягивая губы, заводила дурным дребезжащим голосом песню про любовь:

 

– Что ты грустен, мой маленький мальчик,

Если хочешь, врача позову.

– Мама, мама, мне врач не поможет,

Я влюбился в девчонку одну.

 

И бабы подхватывали:

 

У нее, мама, черные косы,

Голубые большие глаза.

Платье носит она чарлистона

И вертлявая, как стрекоза…

 

Дальнейшее содержание песни затерялось в потемках моей детской памяти. Могу только отметить, что «чарлистона» – не ошибка, а точная передача исполнения.

Потом женщины на тот же мотив затягивали другой слезливый шлягер о любви:

 

Что грустишь ты одна, Коломбина?

Жан с другою у сада сидит.

Про тебя он совсем забывает,

Про любовь чтой-то ей говорит.

 

Бабоньки пели «Колондбина», душевно опираясь на твердое «дэ», что придавало запеву особенный трагизм. А мне нравились эти песни, я живо представлял их печальных героев и героинь – чернокосых и голубоглазых таинственных красавиц и красавцев, сидящих на траве у высокого забора нашего «Гая».

В этот дым коромыслом Цыганка затащила и зятя Ивана Павловича, и сестру Клавдию Николаевну. Конечно, увязался за ними и я. А ты куда? А я к Миньке в гости. Тетка гордилась родством с артистом Большого театра и хвасталась отцом, как собственным капиталом, при каждом удобном случае. Отцу наливали полстакана  водки, он обижался: я из пустого не пью, ты мне лучше в стопку налей, но с верхом. А потом его просили спеть. И он пел, сотрясая своим могучим басом стены и стекла. А уж когда входил в кураж, начиналась мелодекламация. Дорого бы я заплатил, чтобы сейчас услышать его голос, как он торжественно объявляет: «Плач русского воина!», из первой империалистической войны!» В голосе появлялись дрожь и высокое напряжение. «Уж солнце померкло и дым расстилался…» – дальше не вспомнить, оживают только отдельные слова: «А там… в крови умирающий воин лежал… Противник, штыком он меня проколол… я встать постараюсь…» И что-то очень жалостливое про жену и детей, «… а битва кровавая все не смолкала…» и в конце – проклятье войне. Компания немела от его голоса, а у меня по спине бегали мурашки. Клаша смущалась, ей все казалось, что он поет и читает не так, она пыталась ему подсказывать и дергала за пиджак, осаживая отцов темперамент. Он злился, иногда в сердцах ругался.

Наш домашний туалет был чем-то утеплен и, как я теперь понимаю, оклеен агитационными лубочными картинками времен русско-японской войны 1904 года. За годы они пооборвались и обветшали, но многие сцены рукопашного боя русских воинов с самураями просматривались отчетливо: искаженные рожи врагов, лихие физиономии русских солдат, кровь на штыках, трупы япошек, взрывы, огонь – наши побеждали. И какие-то стихотворные подписи… Ну просто Агитпроп, сказал бы кто-нибудь из отдела пропаганды ЦК КПСС, побывав в нашем сортире. И то правда. Есть идеология – есть пропаганда. Нет ее, как сейчас, – нет и агитпропа, нет политического плаката, один разброд и говорильня да разруха… Когда Иван Павлович декламировал свой стих, передо мной вставали те самые картинки «кровавой битвы».

Гуляли до поздна и часто. А потом мои шли, переругиваясь, хмельные домой.

Наверное, дядя Петя принял мирную жизнь как сплошное празднование победы. И был вечный праздник. Как-то собралась у нас вся мужская часть компании. И сидели тихо наверху, на балконе, позвякивая стаканами. А мы играли в саду в колдунчики. Прибежал кто-то из Ивановских ребят и сообщил, что на огороде у Антоновых местные «лбы», кандидаты в КПЗ, привязали нашу кошку проволокой за шею к железному колу и хотят намазать скипидаром ей под хвостом. При этом кошка должна с воплями носиться по кругу. Была такая у шпаны игра-забава, «Поле чудес» 1945 года. Я помчался, увидел, как наша Мурка тигровой масти рвется с провода, задыхаясь и хрипя, кинулся назад к террасе и, соря слезами, закричал снизу, что кошку убивают.

Вмиг мужики слетели по лестнице с мансарды. Впереди мчался дядя Петя с орденами и медалями на черном пиджаке. Он как граната влетел в круг шпаны и взорвался там кулаками, положив всех «лбов» на перекопанный после уборки картошки огород. И орал при этом: сволочи, хуже фашистов! Перестреляю всех из автомата! Остальные его товарищи успели только добавить «лбам» по паре затрещин. Кошку освободили немедленно, и она с воем исчезла в кустах…

Праздники продолжались долго…

 

 
Электронная почта: chichev_ui@mail.ru Разработка сайта «Бригантина»

© Юрий Чичев 2009