Чичев Юрий Иванович

СЧАСТЛИВОЕ ДЕТСТВО

Нет, не сиделось нам дома и в дом не тянуло, если только набиться в него всей ордой, что мы порой и устраивали, вот тогда будет тепло и весело. А так дома нечего было делать, кроме уроков. Мы – пролетарии улицы. Она в одних рождала мечты,  в других пробуждала страстишки. Мы сбивались в стайки, образовывая свой мирок. В нем были цари и холопы, законы и судьи, вожди и рабы, войны и перемирия, раздел территорий, разбой и грабежи, дипломатия и отношения, принуждения и сопротивление, правила и принципы, за нарушение которых полагалась кара, и многим страшно было вырваться из этого мира, если он оказывался жесток, за ним царил вечный холод изгнания и забвения. В общем, все, как в государстве.

Школа, радио, газеты, которых мы еще не читали, книги и театр (читали немногие, театр – редкость), кино, заезжие артисты на школьных праздниках внушали нам, что у нас счастливое детство.

В школе чисто и светло, тепло и завтрак, игры и забавы, увлекательные мероприятия – все, как в счастливом детстве. Мы пыхтели над стенгазетами, разучивали песни и танцы, рисовали, клеили, лепили и были счастливы. Но таких были единицы от общей массы. И мы расходились из школы поздно и несли свое счастье в наши серые тесные холодные и голодные дома с дырявыми простынями и одеялами без пододеяльников, с душным воздухом, с клопами и мышами, с полными помойными ведрами. И миф о счастье разбивался о рифы нашего убогого и угрюмого бытия, устроенного нам войной. Таких было большинство. А если у тебя дома еще и нетрезвые гости с табачным дымом и матом?..

А улица открывала для нас мир. С небом и солнцем, травой и сиренью, яблоками и вишнями, сладким турнепсом в чужом огороде и с  вонючим и вязким  отстоем в сточной заводской канаве, с тропинкой к школе и в кино, с играми и драками, дружбой и ненавистью, с первой любовью, с песнями под гитару и костром из сухой картофельной ботвы на поляне, с прыжками через огонь и печеной картошкой на угольях…

Теплая осень. Мы идем по переулку с лопатами и ведрами. Куда?  «По ко́пушкам!» С огородов убрали урожай, и тут высыпаем на поляну мы, встаем на краю в ряд – места для всех хватит – и перекапываем ее. Вот картофелина блеснула, вот вторая. В ведро! Ой, морковка вывернулась – туда же! С полными ведрами возвращаемся домой, добытчики. Не забава – работа. Все к скудному столу прибавка. Второй урожай сняли. А вы никогда не ходили «по копушкам»?..

Улица – обоюдоострый нож. Одна режущая грань – воровство, другая – пьянство. Кого слегка только задело, кого полоснуло на всю жизнь. Жили мы, как в деревне, зная всех, кто промышлял воровством. Их было не много. Но вокруг них всегда вертелась пацанья мелюзга – восторженные поклонники их подвигов, о которых взрослая шпана любила рассказывать, смакуя детали и подробности. У мальчишек не было отцов, которым бы хотелось подражать, брали пример с верховодящей мелкотой шпаны. Под ее руководством мы опустошали по ночам новогиреевские сады и притаскивали добычу девчонкам в палисадник к Метелкиным, где устраивались стильные танцы под радиолу. Особенно доставалось саду мадам Ковалевской, как ее называли, старой большевички. Так про нее говорили, хотя я тогда предпочел бы для оправдания собственного участия в разбойных яблочных налетах, чтобы она была эсеркой или меньшевичкой, а еще лучше – врагом народа.

В сад забраться – дело нехитрое и уголовкой не считалось, а вот стянуть у государства – это куда опаснее. Но вот, случилось, пошли и на это.

Мы постоянно рыскали по свалкам, добывая цветной  металл на утиль. И однажды ночью наша переулочная компания подлезла по сточной канаве под заводской забор и забралась в какое-то недостроенное помещение. Прокравшийся туда днем на разведку Лялькос доложил, что там на каких-то крюках полно незакрепленных медных труб. И вот ползком, гуськом, хоронясь в зарослях иван-чая,  мы проникли вслед за Лялькосом к трубам, схватили кто по две, кто по три, а я одну, да длиннющую какую-то хапнул, и вынесли все наружу, не потревожив охрану – тетю Нюру Козлову в проходной. Свою воровскую добычу затолкал под наше узкое широкое крыльцо. Утром (я почти не спал от страха и возбуждения – вдруг засекут) выволок добычу наружу. Это оказалась двухметровая дюралюминиевая труба. Что с ней делать? Не тащить же в утиль по улице на плече. Поймают. Надо согнуть! Но где мне, хиляку, силы для этого найти? Положил ее  одним концом на крыльцо и прыгнул на середину. Труба чуть прогнулась. Но не более того.

По переулку прошел какой-то длинный дяденька и глянул в мою сторону. Я обмер, бросил трубу (она предательски звякнула) и метнулся за дом. Тоже мне прикрытие, в страхе думал я, сидя на завалинке. Сердце колотило через старые штаны об завалинку так, что я подпрыгивал. Сарай! Там спасение! Я нырнул в сарай, прихлопнул щелястую дверь и накинул крючок. Ага, так тебя тут и не разыщут. Сидел на куче брикета, ждал чужих шагов и разоблачения. Я и не знал тогда, что нельзя никуда спрятаться от содеянного, если ты его осознал. Было страшно и стыдно, отчего больше, не могу и сказать. То ли от боязни наказания, то ли от совести. Наверное, все-таки от первого. Но это отбило охоту покушаться на чужое на всю жизнь. Спасибо, Господи!

С трубой я так и не справился и кому-то ее отдал. А медные трубы мы погнули, половинки набили песком для тяжести, заклепали концы, отвезли на тележке на станцию в палатку вторсырья и сбыли старенькому еврею, подслеповатому утильщику, покидав ему на весы – мы поможем! – нашу добычу. Юных махинаторов он так и не разоблачил. Прости нас, старичок в кругленьких очечках.

Где и у кого мы научились мошенничать? – иронически спрашиваю сейчас самого себя.

Подворовывали все. Кто-то этим гордился и хвастал, выпячивая  свою цыплячью грудку. У кого-то дальше дело не пошло, хватило ума тормознуть. Но для многих, увы, это была только начальная  школа.

К тому же еще и голуби. Я не утверждаю, что все  голубятники – уголовники, но с этой птицей связано столько криминального, что меня никогда не тянуло в голубятники. А пацаны балдели, если им доверяли поносить голубя за пазухой, попоить его водой изо рта и подкинуть белую птицу, когда в небе вдруг появлялся чужой.

Цыпа, чужой! Тряхай! Тряхай! Цыпа тряхал, его стая, стуча крыльями, взметалась над березами, а огольцы, задрав головы в небо, авторитетно комментировали: Монах… Сам ты монах в драных штанах – плекий! Сам ты, плекий, это крестовый! Не-а, почтарь… Стоят, врут, глазом не моргнут. Каждый хочет доказать, что в мастях разбирается не хуже Цыпы. С ним ездили на птичий рынок, кидали на ходу из дверей электрички своих прирученных голубей где-нибудь за Чухлинкой для проверки: придет к себе или нет. Привезут с рынка новых, обгоняют их, иногда куда-то отправляются по ночам на промысел. И когда у Цыпы появлялись новые крылатые – не с рынка и не с неба чужие, я догадывался, откуда – по их секретным рожам и тайным перешептываниям.

 
Электронная почта: chichev_ui@mail.ru Разработка сайта «Бригантина»

© Юрий Чичев 2009