Чичев Юрий Иванович

ТЕАТР!

В школе объявили: принести деньги на билеты в Детский театр. Это не дорого, но десятку выпросить дома по силам не каждому. Но вот деньги сданы, день культпохода назначен. Собираемся у школы, и Вера Георгиевна с мамами-активистками, членами родительского комитета ведут нас к нефтебазе на Перово поле, на конечную остановку трамвая №2. На нем доберемся знакомой уже дорогой до площади Дзержинского (трамвай делал круг у края площади перед  Политехническим музеем) и оттуда пешком вниз до ЦДТ.

А какая была проведена  подготовительная работа! Все свалки вскипали, взрытые проволочными крючками. Если из заводских ворот выезжала машина с мусором и отходами, мы кидались к свежей куче и вмиг растерзывали ее в поисках медных, латунных, свинцовых и алюминиевых деталей, обрезков бронзы, проволочек, стружки – всего, что можно сдать в утиль. В театр надо было взять не менее десятки на буфет. В нем – заветное, это все знали точно.

Сидя в зале, следя за разворачивающимся на сцене действием, я забывал о буфете и обо всем – сюжет пьесы меня поглощал полностью. Декорации, актеры, представлявшие добрых и злых героев, – все вызывало восторг, замирание, негодование и слезы – мир театра, неповторимая сказка для детской души. Помню, как же я плакал, сопереживая страданиям седой, в рубищах женщины с черными провалами глаз, не подозревая, что это театральный костюм, парик и грим. Бедняжку приковали бутафорскими цепями к декорациям подземелья, куда она попала в поисках детей, похищенных злым колдуном или ещё кем-то плохим. Слёзы лились. Мы потели и ёрзали в креслах, ожидая развязки.

А потом закрывался занавес, вспыхивал свет, и мы летели, катясь, как по льду, валенками по вощеному паркету, в буфет, в очередь! И вот они, долгожданные рублевые булочки с кремом! Мечта, добытая трудами на свалках. И надо было заранее выяснить, сколько антрактов в спектакле, и вычислить, с учетом принесенной суммы, сколько булочек можно слопать в каждом перерыве.

В Большом театре начали восстанавливать и обновлять старые постановки, готовить новые спектакли, и отец приносил билеты – их в хоре разыгрывали по группам голосов: тенорам – столько-то, басам – столько-то. На генеральные репетиции, «для пап и мам», ходили сестры, но иногда брали и меня. А случалось, что отправлялись в Большой мы с Толькой Козловым. Я прослушал классику: «Садко» (во море-то колышется, как настоящее!, хотя настоящего никогда не видел), «Евгения Онегина», «Руслана и Людмилу» (как же Карла летает с Русланом над сценой?), «Хованщину» (сцена пожара в скиту меня потрясла техническим решением – взаправдашний огонь!) – знатный репертуар, посмотрел балеты «Спящая красавица» (мам, мам, лес вдруг начинает расти и всех закрывает!), «Лебединое озеро».

Когда я привез Тольку в Большой, билеты у нас были на разные места. Себе, конечно, я выбрал партер, а друга отправил на последний ярус. Оттуда я, даже стоя у барьера, не видел сцены из-за малого роста. А в партере… смотрю, передо мной возникает огромная спина дирижера Голованова, видны только краешки сцены слева и справа. А он еще  шевелится, потому что дирижирует, поворачивается к оркестру то одним плечом, то другим, и бедный Руя только слушал, но ничего не разглядел, что там делалось на сцене. В антракте примчался Толька: я сверху  высмотрел два пустых места в седьмом ряду, пошли! Но сначала мы протырились в буфет за булочками и сидели второй акт в седьмом ряду, давясь выпечкой. Но и там по малости роста мы ничего почти не видели, пришлось к финалу перебраться на галерку. Я боюсь высоты, смотрю в провал зала стоя, облокотясь локтями на бархатный бордюр яруса, и мне страшно, и тянет туда, в эту черную яму. Огромная люстра парит над партером. Я представил себе, как она вдруг обрывается и падает, и в кишках у меня тоненько заныло. До сих пор меня посещают жуткие сны: я на качелях падаю к этой люстре и никак не могу вернуться и обрести опору. А снизу летят навстречу блики света и звуки оркестра, я кричу и просыпаюсь в поту и страхе, с бешено колотящимся сердцем.

Довелось побывать и на генеральных репетициях новых советских опер. «Великая дружба» запомнилась декорацией гидростанции: водосброс плотины имитировался вращением на валах шелковых голубых полотен. Одно полотно сбилось, собралось в жгут, и «вода» свилась в ручеек, обнажив механизм привода. «Великая дружба» – зрелище грандиозное, музыка громкая, слов, как всегда в опере, я разобрать не мог: что это там поют ряженые и крашеные дядьки и тетки. Оперу, как известно, партия осудила, не за валы, конечно, но до сих пор трудно понять, за что можно ругать композитора? Какую политику по силам  зашифровать в звуковые сочетания и обнаружить ее в них? Надо быть большим талантом в музыке, чтобы в организованном потоке звуков услышать вражеские интонации. Политика – в словах и делах, и нынче мы прекрасно ощущаем и понимаем это.

Слушал и оперу по роману Михаила Бубеннова «Белая береза». Что хорошо – четко разглядел отца: он прохаживался вместе со всеми по сцене намеченным постановщиком путем, был без приклеенных усов и бороды, я даже его родинки разглядел на лице, в просторной крестьянской рубахе и полосатых брюках, заправленных в мягкие сапоги, останавливался в нужных местах и пел вместе со всеми по команде дирижера, родной и понятный.

Когда ставили оперу про бронепоезд 14-69, отец вдруг стал приносить  домой ноты и разучивал партию хора дома, чего раньше никогда не случалось. Объяснял он это сложностью музыкальных трудов современных сочинителей опер. «Чу, застучали по рельсам колеса, – начинал Иван Павлович речитативом, сплевывал на пол, нехорошо при этом выражался по поводу мелодии и продолжал. – Парень спустился с крутого откоса», тьфу, лоп их перелоп, так и разэтак, «Речка, лесочек, поля…», тьфу, лоп-перелоп, так их и разэтак, «… спрячь его матерь земля»… и т.д. Вот так рядовой артист хора воспринимал новаторское оперное искусство.

Так и не научился я понимать, о чем поют оперные герои, то есть артисты, разбирать содержание слов; слаба драматическая школа оперных актеров, они казались мне чересчур замазанными гримом, я стеснялся их неестественных жестов и поз, и мне было стыдно, как представляют взрослые люди, что они не разговаривают, а поют. К оперному искусству я душой не прикипел, но драматический театр в ней занимал главное место. Ребенком я тонко чувствовал фальшь сценического поведения, я смущаюсь и переживаю за актеров до сих пор, находясь в зрительном зале. Что поделаешь, такова натура. Потому и не особенно тянет меня в оперу, хотя мимо Большого театра, его знаменитого 21-го подъезда, возле которого частенько приходилось ждать отца и наблюдать суету и возню лемешисток – поклонниц Лемешева С.Я., всегда прохожу с трепетом. Все-таки тогда, наверное, и родилась во мне любовь к театру, к профессии артиста, неутоленная до сих пор.

 

 
Электронная почта: chichev_ui@mail.ru Разработка сайта «Бригантина»

© Юрий Чичев 2009