Чичев Юрий Иванович

Первый рабочий цыганский день

Хоть Колосков Евгений Михайлович и решил расстаться с плохой матерью, но снилась ему именно она: Татьяна стояла в ярком халате на кухне спиной к двери и жарила котлеты – это точно были они, Женька по запаху это почувствовал. Он открыл дверь на кухню, подбежал к матери и подёргал её за халат: «Мам, мам! Дай горяченькой котлетки попробовать!» Она повернулась к нему: чужое, не мамино лицо! и сказала грубым жутким голосом: «Какая я тебе мама? Мальчик, ты чей и откуда взялся?» Женька сжался в испуге и уже готов был заплакать, но его толкнули в бок и он проснулся.

В комнате пахло котлетами. Все пацаны уже были на ногах. Ромка толкал заспавшегося Женьку:

- Вставай, Чубайс! Жрачку проспишь!

С дальней кухни раздался крик Миры-Ляли:

- Умываться и жрать!

Умывались цыганята не по-интеллигентному: зубы не чистят, повозят по лиц мокрыми ладонями, и порядок. Полотенце было на всех одно. Женька стоял в очереди к умывальному крану последним, так что полотенце он получил мокрое, умылся кое-как, вытирался, сами понимаете, тоже кое-как. Но зубы почистил пастой из рюкзака.

На еду в таборе не жадничали; всем ребятам досталось по две котлеты и по куску мягкого белого хлеба, по стакану сладкого ячменного кофе с молоком.

Поели, сели в «Соболя» и поехали на «работу». В машине распределялись маршруты.

- Колосок, - распорядилась Мира, - работаешь с Ромой. Рома, ты говоришь слова, знаешь, какие надо, Колосок поёт. Ты идёшь за ним, принимаешь, что дают. Ясно?

Чего уж тут не ясно; только Женька ничего не понял:

- А где я пою?

- Как где? Не дотумкал ещё? В вагоне, в метро, понял, артист?!

- А я…

- Поговори мне ещё! Не споёшь – на цепь посадим в доме на два дня, жрать давать не будем, вот тогда запоёшь! Ха-ха-ха! Не бойся, шучу я, пой давай и все дела. Понятно?

Цыган за рулём вёл машину аккуратно и вкрадчиво, осторожно, не привлекая внимание автоинспекторов. Так не спеша добрались до Лубянской площади, встали позади «Детского мира», выбрались из машины и спустились в метро. Гитара висела на верёвочке у Женьки на груди. Женька не заметил, как все разъехались по своим маршрутам. Остались они с Ромкой. Тот двинулся в конец платформы, встал в ожидании поезда примерно в том месте, где останавливается последний вагон. Подошёл поезд, и Ромка втащил чуть ли не силком Женьку в последнюю дверь вагона. Цыганёнок встал лицом к проходу и громко заныл занудным голосом, которого Женька у него до этого не слышал: «Уважаемые москвичи! Мы люди не местные! Мы погорельцы с Молдавии, дом сгорел вместе с имуществом, строить новый не на что. Подайте, кто сколько может!» Он отступил назад и вытолкнув Женьку вперёд. Шепнул ему на ухо: «Пой».

Женька опешил: какая Молдавия, какой пожар?! Ромка больно ущипнул его сзади и прошипел: «Пой, зараза!» Тот ойкнул и запел про несжатую полоску, да так жалостливо, что растрогал сидящую рядом старушку. Она полезла в кошелёк и протянула Женьке бумажную денежку. Из-за его спины высунулась Ромкина рука, цапнула купюру и сунула в пакет.

Женька стоял и пел. Ромка подтолкнул его и затараторил на ухо: «Иди до конца, балда, иди медленно, до следующей станции, понял?» Певец двинулся по проходу, цыганёнок сзади собирал редкую дань. Так они дошли до передних дверей и тут поезд остановился. Ромка выволок Женьку на перрон и втолкнул в следующий вагон.

И опять Ромкино «Мы люди не местные…» и Женькины несжатые колосья. В середине этого вагона сидел нетрезвый дядька. Он прислушался к Женькиной песенке и громко спросил его, перебив: - А шо такое грустное поём? – и икнул. – Давай весёлое, про жизнь. – И покрутил над головой зажатой двумя пальцами сторублёвкой.

Ромка сзади наградил Женьку одобрительным тычком. Женька осмелел и спел про зубы. Вокруг посмеялись; затем пропелась частушка про хлеб и водку: «В кармане следов нету меди…» Когда Женька спел: «На водку найдётся всегда!», ему зааплодировали, а дядька протянул деньги, которые Ромка лихо отправил в пакет.

- Давай ещё, пацан! Плачý! – и пьяный полез в карман.

Очередной Ромкин тычок подвигнул Женку на подвиг и он, забыв наставление Миры-Ляли не петь политику, прокричал под гитару на весь вагон про бесов и про соломенное чучело. Хохот пассажиров заглушил грохот колёс. Пролёт заканчивался, поезд тормозил. Но в вагоне успела разгореться революционная ситуация. Одни кричали, что во всём виноваты коммуняки, другие вопили, что демократы жулики. Дядька вытащил из кошелька тысячную купюру и вручил её пацанам - на новый дом, и проводил покидавших вагон «погорельцев» из Молдавии словами, обращёнными к Женьке: «Пой, цыган, дави сволоту!»

Так начинался первый трудовой день для Женьки Колоскова. И прошёл он успешно, в смысле денег: они набрали прилично. В середине дня все «погорельцы» из Молдавии собрались на станции «Лубянка», в углу платформы, у последнего вагона. Ромка отдал Мире пакет с заработком, рассказал ей про яркие эпизоды их мероприятия. Она погрозила Женьке пальцем:

- Я же тебе говорила, никакой политики! Кто тебя за язык тянул!

- А он зато сколько денег дал! Это мои деньги, я заработал!

- А кормили тебя вчера и сегодня бесплатно, а за ночёвку ты денег давал, а гитара у тебя чья, а кто тебя сюда привёз, ты ему за дорогу платил? Нет, мой дорогой, у нас так не принято, у нас всё идет на общий котёл. Вот сейчас – обед, а потом снова за работу. И без политики, понял?

Обедала команда в какой-то пельменной, куда их отвёз дядька на «Соболе». Потом вернулись на Лубянку и продолжили свою попрошайскую работу.

Вечером на «хавере» ужинали кашей с мясом и тем же суррогатным (ячменным) кофе с молоком. Потом все дети собрались в своей комнате.

Женька отправился к Мире:

- Отдайте мне мою рубашку!

- Зачем она тебе?

Женька знал, что его об этом спросят и целый день готовил, как он считал, такой ответ, после которого нельзя отказать. Наивный был мальчишка Женька Колосков! В его новенькой рубахе уже щеголял какой-то цыганёнок, какой – Женька даже не заметил. Но он произнёс заготовленный ответ:

- Артист должен быть хорошо одет. Не в лохмотьях.

- Какой артист? – удивилась Мира. – Ты что ли? - Она расхохоталась. - Тебе и так хорошо подают. Дело не в одежде, а в таланте. Нагляделся телевизоров. А мы вот их не смотрим. И ничего, живём. Ну ладно, артист, пошли.

И Мира отвела его в другую комнату, в которой Женька ещё ни разу не был. Там на полках лежали груды одежды.

- Выбирай, артист. Только не жадничай.

Женька провозился здесь с полчаса, нашёл себе рубашечку понравившеюся ему, брюки с ремнём, нашёл клочок полотна, ножницы и, в коробке, катушку с нитками и иголку, и вернулся в детскую.

- Ты где кочевал? – пристал к нему Ромка.

Женька показал одежду, катушку и ткань и стал переодеваться. Потом уселся у стены под окном и занялся шитьём. Вы можете со мной поспорить, что такой маленький человек не может ещё обращаться с иглой. Ну, это вы, может быть, ещё не умеете, а мой герой много чему научился за свои девять лет, живя с матерью-одиночкой. Может быть, вы ещё скажете, что он котлеты жарить не умеет? Ещё как умеет, только пока случай не представился.

Женька придвинул к себе свой рюкзачок, достал из него пакетик с фотографией, примерил по ней лоскуток и обрезал его. Потом стал вдевать нитку в иголку. Вдел и завязал на конце нитки узелок, как заправский портной (этому он научился у мамы: наблюдал, как она шьёт, часто наблюдал, ведь матерям-одиночкам приходится много шить и на себя, и на ребёнка). Потом вывернул наизнанку рубашку и стал пришивать к ней кармашек аккурат напротив левой стороны груди. Ребятишки сгрудились вокруг, наблюдали, отпускали всякие словечки. Но Женька всё-таки пришил карман, как сумел, вывернул рубаху наружу, надел её, вложил в кармашек, теперь внутренний, пакет с фотографией отца и застегнулся на все пуговицы. Похлопал рукой по тому месту, где покоилась его реликвия, потом погладил рукой и сказал:

- Ну вот, теперь всё в порядке.

- Дай посмотреть! Дай посмотреть! – загалдели цыганята. – Не жмись, покажь, покажь!

Женька вытащил пакетик из-за пазухи, вынул фотографию и показал ее пацанам из своих рук:

- Это мой отец. Я должен его найти. А вы меня тут в плену держите.

- Да кто тебя держит?! Иди, куда хочешь!

- Только куда ты пойдешь, голубь сизокрылый? – В дверях стояла Мира-Ляля, прислонившись к стойке. – Тебе надо денег на дорогу заработать, и документов у тебя никаких нет…

- А без документóв ты окажешься у ментов! – чирикнул Колька и загоготал.

- Цыц! – прикрикнула Мира. – Так что поживи-ка пока с нами, а там видно будет.

- А сколько?

- Что сколько?

- Сколько мне с вами жить? – упрямо спросил Женька.

- Как только, так сразу, - ответила Мира. – Отдыхайте, и порепетируйте свои песни.

Колька протянул Женьке гитарку. Женька отмахнулся от неё: «Не надо, мол». Он прилёг рядом с Ромкой, своим партнером по «бизнесу» и вернулся к главной своей думе: как ему убежать отсюда, пусть от неплохих людей, но вставших на его пути к заветной цели. Он должен ехать туда, к отцу. Пусть его не запирали, не приковывали цепями, но он всё равно чувствовал себя пленником, ощущал несвободу. Десятки вариантов рождались в его головёнке, не обременённой ещё жизненным опытом, но так ничего убедительного и серьёзного не пришло ему в голову. Так в поисках выхода он и уснул.

Утром, отправляясь на «работу», Женька надел свой рюкзачок, в котором болтались молоток и клещи, майка с трусами да мыло со щёткой.

- Это ещё зачем? – дёрнула его за рюкзак Мира-Ляля.

- А так я больше похож на беженца и погорельца, - убедительно сфальшивил Женька. На самом деле он хотел бы при побеге быть хотя бы с остатками своих вещей.

- Молодец, - похвалила цыганка юного попрошайку.

 
Электронная почта: chichev_ui@mail.ru Разработка сайта «Бригантина»

© Юрий Чичев 2009