Чичев Юрий Иванович

Крапивный схрон

Женька промчался мимо родника и попал на узенькую тропу в зарослях сорной травы выше человеческого роста, по которой редко кто пробирался за ключевой водой из деревни, предпочитая ходить по улице. Как кипятком руки его ошпарила крапива и он остановился, секунду потратил на раздумье, принял решение и нырнул в плотные заросли, в избытке насыщенные крапивой.  

 Он упал на колени и пополз в сторону Вочи, не обращая внимания на крапивные ожоги. И только когда почувствовал склон, понял, что берег уже близко, а появляться на нём он не собирался. Женька развернулся ногами к реке, стащил с себя рюкзак, достал из него и надел рубашку, сунул рюкзак под голову и припал к нему, тяжело дыша. И медленно приходил в себя, плохо вслушиваясь в едва долетавшие до него увещевания Стёпкина.
Наконец, он услышал затихающее тарахтенье мотоцикла, и наступила тишина. «Тут меня никто не станет искать», - решил Колосков, укладываясь на тёплой земле поудобнее. И вдруг его кто-то укусил в ногу. Комар? Но он в джинсах. Кто же? Женька засучил штанину и увидел рыжего муравья, да не одного, а целое полчище рыжих агрессоров из ближайшего подземелья. Он стряхнул их и отполз в сторону, нашел спокойное место и улегся на живот, положив голову на кулаки, а кулаки на рюкзак. Послышались детские голоса. По тропе, натыкаясь на крапиву и ойкая, пробирались несколько деревенских ребят напиться водички свежей. Потом гастарбайтеры-таджики, трудившиеся в деревне и на участках, переговариваясь на своём языке, набрали воды в пластиковые бутыли и удалились.
«Пролежу тут до темна, ничего, с голоду не умру, и отправлюсь в Воронцово, - он посмотрел по сторонам и увидел недалеко малину на диких ветках. - Ага, подкрепимся!» Малины оказалось немного, но спасибо и на том. Вот бы рыбки наловить, да костёр развести, как рассказывал писатель, да ухи наварить, да с чёрным хлебушком… Женька чуть не застонал от своих фантазий и приказал себе о еде больше не думать.
Он лёг на спину, подложил руки под голову и стал разглядывать редкие облака на небе сквозь вершины сорной травы. Было жарко, душно, он почёсывал зудящие от укусов крапивы и муравьев места. И даже здесь, в одиночестве, на природе у реки ему не было покоя.
И вдруг его поразила мысль, от которой он забыл про все укусы: «Я почти всё лето мучаюсь, ни с кем из друзей ни во что ни разу не поиграл, ничего радостного не видел. Грустное мое лето, грустное  моё  детство.  Вот только Вика и её семья, да Риса Викторовна со своим альбомом и патефоном. А так – ничего. За что мне такое?» И ему захотелось поплакать, а к горлу уже услужливо подкатил комок. Да ты хоть обревись, ничего не исправишь и дни прожитые не вернёшь. Так что забудь про слёзы. Терпи, скоро всё должно закончиться. А если бы его сейчас кто-нибудь спросил, что это за «всё», он бы только развёл руками и сказал бы: «Да вот это всё!» Он ещё не был силён в обобщениях, а автор не собирается за него это делать, так что остаётся вам, дорогие читатели, попытаться объяснить, что для него «ВСЁ».
Время тянулось утомительно долго. Успокоились зудящие места на теле, ветерок сюда не проникал, но вершины окружавших Женьку растений стали качаться сильнее, значит поднимался ветер, где-то вдали громыхнуло. «Гроза идёт?» - подумал наш герой, нет, это самолёт реактивный. Изредка над ним за редкими облаками проплывали авиалайнеры, вертолёты, один раз протрещал спортивный одномоторный самолётик; Женька стал их считать. Семнадцать   крылатых и винтокрылых машин проводил он глазами из своего крапивного убежища - схрона, как говорят в иных местах. Через какое-то время в полётах, наверное, наступил перерыв. Женькин счет остановился  на  восемнадцати.  Тогда  он  занялся подсчётом облаков – кудрявых и небольших. Снизу они казались мягкими, ватными. Но уж слишком медленно проплывали над Колосковым. Тогда он повернулся на бок и принялся считать стебли окружавших его растений, досчитал до двухсот в пределах своей видимости, перевернулся на другой бок, продолжил счёт и незаметно для себя задремал.
Пока он дремал или забылся тревожным сном, облака потемнели, сплошь заняли небо, где-то вдали лениво и неспеша проворчал гром. А куда грозе спешить? И зачем? Это Женьке надо торопиться, а он дрыхнет, хоть бы что!
Его разбудил грохот, упавший с почерневшего неба. Женька вскочил. Но куда бежать?! Он снова бросился на землю, сжался в комок и затих. Но капель дождя не было. Он лёг на спину. Открыл глаза, уставясь в небо, и смотрел, как взрывались там молнии и уносились куда-то в сторону и вниз, мимо него, и почти тут же взрывом гремел гром.
И вдруг на него обрушился ливень. Женька накинул на себя рюкзак – больше никакой защиты не было,  и  вжался в траву. А ливень хлестал его безжалостно и хлестал. Даже сарай Турбиной ему сейчас бы оказался кстати. Даже «офис» Бучка, но Женька еще не знал, что молнии охотнее всего бьют в металл. 
- Ну и хорошо, я бы сегодня не таскал шланг по участку бабки Натальи, никто таскать сегодня не будет. Давай, поливай, поливай, - шептал Женька. - На огороды побольше, на меня поменьше. Ну, хватит уже, хватит, мне холодно!
Дождь будто послушался его приказания и прекратился. «Уф, - вздохнул промокший до нитки беглец, - слава Богу!» Он промок насквозь вместе с рюкзаком. «Книжки! – испугался он. – Книжки пропали!» - он вытащил книги, разложил их на коленях и заплакал. Нашлась-таки дырочка для слёз. Он так просидел на коленях до заката. Солнечные лучи сюда уже никак не доставали; духота опала, но было тепло, и земля и растения исходили паром, отдавая небу пролившуюся влагу.
Женька сначала чуть согрелся и обсох. Книжки пострадали не сильно, дарственные надписи не расплылись. Только на «Завиранглии» чуть-чуть с краешка.  Вдруг он почувствовал озноб.
Солнце закатилось за леса и долы. На  небе зажглись первые звезды. Женьку бил озноб, он смотрел на звёзды, и вдруг  в его чистой большой душе зазвучала песня, которую ему, маленькому, всегда пела мама Таня, и он, вздрагивая, стал подпевать этой песенке тихо-тихо: 
День ушёл, простился с нами,
Ночь явилась с огоньками.
В темноте горят они.
Спи мой маленький, усни!
   Глазки закрой, глазки закрой,
   Глазки закрой.
Вот роса легла на крыши.
Сонный месяц в небо вышел.
И мигая и дрожа,
Кружат звёзды-сторожа.
   Глазки закрой…
Спят мосты и спят дороги,
Звери спят в норе, в берлоге.
У причалов корабли
Спать тихонько прилегли.
 Глазки закрой…
Спят леса и спят озёра,
Спят поля, уснули горы.
Лишь не спит одна река –
Всё бежит издалека…
 Глазки закрой…
«И родник не спит», - подумал узник крапивных зарослей и закончил песенку:
Ночь уйдёт, и день вернётся.
Будет утро, будет солнце,
Заблестит росою с крыш…
Спи, пожалуйста, малыш!
   Глазки закрой…
«Где же я-то буду завтра утром?» - подумалось Женьке и он решил: ПОРА! Озноб сменился жаром. Захотелось пить. Он осторожно погрузил в рюкзак своё добро, впрягся в него и пополз к роднику.
Женька выполз из крапивного убежища почти на родниковую струю, чуть не свалился в воду, утолил жажду  и осторожно двинулся в путь.
Он выбрался в тень кустов, пробежал к улице,  осмотрелся – никого. И дальше, дальше, мимо мусорных баков под свет фонаря. Скорее в тень! -  к воротам и долой из «Родников». Ничто, к счастью, ему не помешало  покинуть Безобразиху в тени густых деревьев и сплошного забора, и он побежал к просёлку мимо мрачного замка, черной тенью надвинувшегося над местностью без единого огня.

 

 
Электронная почта: chichev_ui@mail.ru Разработка сайта «Бригантина»

© Юрий Чичев 2009